Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 6

— У Анны Игоревны в воскресенье было похожее, — сказал я. — На неё давили, звонками и претензией, а потом давление сняли. Одним звонком, без фамилии.

— Интересно выходит. — Ройтман снял очки и повертел их за дужку. — И складываю я, Геннадий, то же самое, что складываете вы. Звонок редактору. Отозванная за двенадцать часов претензия. Теперь прокуратура с шилом в неожиданном месте. Три события за три дня, все три двигают дело в одну сторону, и ни под одним нет подписи. Рука одна. Чья — не знаю, и это меня огорчает сильнее, чем огорчил бы враг. Врага хоть видно.

Аналитик у меня внутри молча дорисовал на доске четвёртый ход безымянной фигуры. Список людей, которые умеют звонить так, чтобы фамилию не спрашивали, был у меня короткий, и думать про этот список не хотелось.

— А что Дроздов? — спросил я.

— А Дроздов ушёл в глухую оборону, и обороняется, надо признать, грамотно, потому что деньги на грамотных людей у него пока есть. Мещеряков отбивает каждый запрос, на любую бумагу отвечает тремя. Плюс у них заработал, как это теперь называется, пиар, круглосуточно и без выходных. Вы заметили, что в городских пабликах вторые сутки выходят посты про то, какой Олег Константинович меценат? Детский турнир он, оказывается, спонсировал в девятнадцатом году. Скамейки красил. — Ройтман сложил руки на животе. — Когда человек начинает срочно докупать себе прошлое, с будущим у него совсем плохо. Старое правило, ещё ни разу не подводило.

— А иск по детям? Вы говорили, подаст.

— Подаст. Но не сейчас. Сейчас иск по детям нужен ему, как рыбе зонтик. Пока стоит шум, любой судья, глядя на героя шести эпизодов, десять раз подумает, а Мещеряков понимает это лучше нас с вами, он мальчик дорогой. Иск лежит у них в долгом ящике и ждёт, когда осядет пыль. — Он побарабанил пальцами по подлокотнику. — Только сдаётся мне, Геннадий, что пыль уже не осядет. Её теперь поднимают со стороны, откуда не дуют. Нагнетают. И про эту сторону я хотел бы знать больше, чем знаю, а знаю я, напоминаю, ничего.

— Меня это тоже беспокоит.

— И правильно беспокоит. Запомните формулу, дарю. Когда мне помогает друг, я говорю спасибо. Когда мне помогает незнакомец, я сначала спрашиваю, сколько это стоит, и только потом говорю спасибо. Счёт пока не выставлен, но бесплатной прокурорской прыти я за столько лет не видел ни разу. Бесплатный сыр видел. Прыть — никогда.

Обратно домой я ехал с его формулой в голове и крутил её так и эдак. Выходило трогательное единодушие: Анна, Ройтман и я получили помощь, никто из троих не знал от кого, и все трое дружно ждали счёта. Безымянный игрок делал ходы в мою пользу, и ровно это мешало мне радоваться.

Письмо от Елены пришло в восьмом часу вечера.

Я резал овощи на кухне — Лера написала, что будет к восьми и везёт торт, потому что «Галина Петровна сегодня плакала в хорошем смысле, расскажу». Барон лежал на пороге и контролировал перемещение продуктов. Телефон звякнул незнакомым сигналом, и я не сразу вспомнил, что это за звук. Мессенджер, который мы когда-то ставили Елене, во времена кодового слова «Дождь». Он молчал уже давно.

Письмо было длинное, и я прочитал его дважды.

'Геннадий, здравствуйте. Пишу сюда, потому что здесь спокойнее, а мне важно сказать всё словами, без телефонных пауз.

Мы уезжаем. Куда — не пишу, и вы поймёте почему, вы меня сами этому научили. Дети со мной, у Лизы всё хорошо, она недавно спрашивала про вас. Я сказала, что вы чините машины и людей. Она сказала, что так не бывает. Растёт умная.

Светлана устроилась. Позавчера видела её по видеосвязи — она смеётся. Вы, наверное, не понимаете, что это значит, а я полтора года смотрела на человека, который разучился. Малыш здоровый, ходит уже уверенно.

Теперь главное, ради чего пишу. Спасибо вам. За Светлану, которую вы спрятали, когда я уже не знала, куда деваться. За Германа Аркадьевича, который сделал для меня больше, чем вся моя прежняя жизнь. За ту ночь, когда вы вывезли нас с детьми. И за то, что вы ни разу, ни одним словом не попрекнули меня годами, которые я молчала и терпела.

И простите меня. Я выхожу. Всё, что должна была, я подписала, остальное доделают юристы без меня. Я знаю, что у вас с ним свои счёты, и знаю какие. В этом я вам больше не помощница. Во мне кончился завод, Геннадий. Я столько лет прожила в доме, где настроение угадывали по звуку ключа в замке, и потом ещё два года воевала. Я очень устала. Я хочу тишины. Хочу выучиться жить так, чтобы вечером ничего не проверять и никого не бояться.

Не отвечайте длинно, а то я расплачусь. Берегите себя и своих. Елена'.

Я дорезал перец, вымыл руки и сел за стол с телефоном.

Аналитик высказался первым, по своей всегдашней бестактности. Союзник выходит из игры. Минус свидетель и минус канал, через который шла часть линии Дроздова. Потом он сам себя поправил: а что, собственно, минус? Развод состоялся, мировое подписано, деньги идут в рассрочку под арестованной базой, статья вышла, прокуратура поехала. Всё, для чего Елена была нужна на доске, сделано, почва из-под Дроздова выбита, фигуру можно снимать.

«Фигуру можно снимать». Я поймал себя на формулировке, и мне стало погано. Женщина столько лет жила с человеком, от которого пряталась в собственном доме, полтора года тайком спасала его жертву, потом нашла силы на войну, которую я же ей и подсказал. А у меня в голове она проходила по графе «фигура» с пометкой «отработана». Терапевт из меня сегодня вышел так себе. Макс Викторов в его лучшие годы гордился бы такой бухгалтерией, и ровно поэтому Макса Викторова однажды утопили — по нему тоже свели бухгалтерию, только чужую.

С Бароном, в белой тишине думалось проще.

Она ничего мне не должна. Если по-честному, должен я: без её терпения и без её «Дождя» Дроздов до сих пор сидел бы в своём кабинете с тройным подбородком и заказывал бы поджоги по прейскуранту. Своё она отвоевала. Тишину, о которой она пишет, не выдают по справке — её выгрызают, и Елена свою выгрызла с процентами.

Ответ я сочинял минут десять. Набирал, стирал, снова набирал. Длинно было нельзя, она предупредила. Коротко у меня не получалось.

В итоге вышло так:

«Спасибо за всё, Елена. Ничего не бойтесь: худшее вы уже пережили, дальше умеете. Тишины вам самой густой, какая бывает. Понадоблюсь — вы знаете где меня найти. Лизе привет. Г.»

Отправил, и мессенджер тут же показал, что письмо прочитано. Она сидела там, у себя, и ждала ответа. От этого простого факта у меня защипало за грудиной.

Через полчаса приехала Лера с тортом. За ужином она рассказывала про Галину Петровну: та по моему давнему совету отправила брату в Петербург смету по сиделке, расписанную на год вперёд, и брат, который три года отделывался звонками по праздникам, вчера молча перевёл половину суммы. Отсюда и слёзы в хорошем смысле, и торт.

— Ты чего улыбаешься? — спросила Лера.

— Радуюсь, что сметы работают лучше упрёков.

— Это, между прочим, ты ей присоветовал, она проболталась. — Она посмотрела на меня поверх чашки. — А у тебя день как?

— Насыщенно, — ответил я чистую правду.

Вечером я вышел с Бароном на участок. Пёс двинулся вдоль забора своим обстоятельным маршрутом, а я стоял на дорожке и думал про Елену. Она сегодня закрыла свою войну и уехала туда, где по вечерам ничего не проверяют. Из нас двоих взрослым человеком оказалась она — поняла, когда хватит.

Мне до такого понимания было далеко. Моя доска стояла посреди жизни, фигуры на ней прибывали, и безымянный игрок, чью руку я за эти дни разглядел уже трижды, ждал где-то за краем со своим невыставленным счётом. Тишину мне пока никто не предлагал.

Барон закончил обход, вернулся и сел у ноги.

— Всё чисто? — спросил я.

Он посмотрел на меня честными глазами. У него было чисто. Забор стоял, чужие не ходили, миска не пустовала. Я почесал его за ухом и подумал, что у этой собаки стоит поучиться: Барон никогда не охранял больше, чем помещалось за его забором.