Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 5

— Ваше фото мы ему подкладывали первым, — сказал Иван и наконец посмотрел на меня. — Он его разглядывал дольше всех остальных. Потом помотал головой: не этот, говорит, тот пошире был в кости и постарше. Так что у нас теперь два варианта, и мне не нравятся оба. Или ваш зимний пассажир правда существует и вот он, красавец. Или продавцу очень хотелось нам помочь. Свидетели, Геннадий Дмитриевич, народ отзывчивый. Когда к человеку четвёртый раз приезжают серьёзные люди и смотрят на него с надеждой, он рано или поздно что-нибудь вспоминает. Из вежливости.

Он развернул планшет ко мне.

Фоторобот.

С экрана смотрел человек, которого я видел впервые в жизни. Лицо узкое, скулы острые, глаза посажены близко, подбородок мелкий. Лет тридцать пять на вид, от силы тридцать семь. Кепка была на месте, тёмная, с козырьком, и на кепке сходство с моей зимней сказкой заканчивалось. Я описывал Ивану плотного мужчину за сорок пять, а этот был сухой и молодой.

Я смотрел на экран, и между лопаток у меня снова протянуло холодом. Не так давно я сочинил человека за сорок секунд, между двумя вопросами, у меня на кухне в съемной квартире. Сегодня меня привезли на очную ставку с собственной выдумкой, и выдумка явилась с чужим лицом. До страха перед своим же враньём я, оказывается, уже дорос — растём, Геннадий Дмитриевич, растём.

Капкан я видел ясно. Скажу «он» — и любая следующая находка, любой настоящий прохожий с этим лицом похоронит легенду вместе со мной. Скажу «не он» — и единственный живой свидетель, подтверждающий, что мой пассажир вообще существовал, отправится в корзину, а Иван вернётся к вопросу, который нравился ему с самого начала: а был ли пассажир. Спорить с фотороботом я не мог, подтверждать его — тем более. А пауза длиннее десяти секунд сама по себе сошла бы за ответ.

Я взял свою рабочую переговорную паузу, секунды на четыре, и пошёл посередине.

— Кепка похожа, — сказал я. — Козырёк потёртый, это я запомнил хорошо. А лицо… Иван, я вам честно скажу. Лицо я вам и зимой не описывал, потому что толком его не видел. Вечер, козырёк низко, человек в зеркало не смотрел. Я вам давал возраст и комплекцию, и вот тут прошу поправку. Возраст я брал с голоса, а голос старит. Комплекцию — с куртки, а куртка была зимняя, в ней любой плотный. Так что если ваш продавец разглядел лицо, пусть лицо будет его. Моё описание в этой части стоит дёшево, я цену таким показаниям знаю.

— Дёшево, — повторил Иван без выражения. — А в какой части дорого?

— Номер машины и время. Это уже факты, вы их сами сняли с камеры. Совпали?

— Совпали.

— Вот от них и пляшите. А лица через полгода… — Я подвинул планшет обратно к нему. — У меня в сервисе клиент описывает стук в подвеске. Слушаешь его внимательно, снимаешь деталь — мимо. Слушаешь второй раз, снимаешь другую — опять мимо. Человек при этом не врёт, он искренне помнит свой стук, только помнит уже головой, с добавками. Ваш продавец эвакуатор запомнил, потому что был скандал. А мужика в кепке он к эвакуатору дорисовал — из соседнего дня, из очереди за сигаретами, откуда угодно. Я бы такие показания принимал со скидкой процентов в семьдесят.

Иван слушал, и салатовое в его фоне расползалось шире, вытесняя серое из середины. Он услышал ровно то, что совпадало с его собственным мнением о продавце.

— Семьдесят, — сказал он. — Щедрый вы человек. Я бы скинул все сто. Я показаниям полугодовой давности верю меньше, чем долгосрочному прогнозу погоды. Мы этому продавцу показали двадцать фотографий на подкладке, он «того мужчину» опознал в четырёх, и двое из четырёх — наши же сотрудники. — Ржавая крошка вспыхнула и закрутилась гуще. — Но наверху нужен документ. Отчёт, фоторобот, протокол опознания, подпись. Наверху теперь любят, чтобы папки были толстые. Чем толще папка, тем спокойнее тому, кто её не читает.

Последнюю фразу он сказал тише, в кофе, и происхождение ржавчины перестало быть загадкой. Начальство. Артура трясло, и вместе с Артуром, судя по этому фону, круглосуточно трясло всех его людей.

— Фоторобот уйдёт в работу, — сказал он уже обычным голосом и убрал планшет. — Прогонят по базам, поищут человека с этим лицом. Обязательная формальность. Дополнений у вас к нему нет?

— Часы разве что. Я зимой говорил — дорогие, ремешок потёртый. На фотороботе рук нет, а часы я помню лучше лица. За баранкой на руки смотришь чаще, работа такая.

— Я помню про часы. — Он поднялся, допил кофе стоя, смял стакан в кулаке. — Спасибо, что приехали, Геннадий Дмитриевич.

— Да мне несложно. Иван, можно нерабочий вопрос? Вы в отпуске когда были?

Он посмотрел на меня, и глубоко в сером шевельнулось что-то без цвета и без тега.

— В двадцать втором. В Карелии. Дождь шёл одиннадцать дней из четырнадцати.

— Съездите ещё. Вдруг распогодится.

— Вдруг, — согласился он и пошёл к выходу. У двери обернулся. — Кепки не носите, кстати. Вам не идут.

Дверь за ним закрылась. Я остался сидеть со стаканом, и сердце, которое всю встречу вело себя прилично, теперь навёрстывало упущенное. Я положил ладони на стол и подождал, пока уймутся.

Шутка на прощание вернулась. Это радовало отдельной строкой: живой ещё, не дожали человека.

А фоторобот, если разбирать спокойно, выходил подарком. Служба безопасности Артура получила лицо. Чужое, случайное, принадлежащее скорее всего какому-нибудь мирному любителю пельменей из соседнего квартала. Теперь это лицо будут месяцами гонять по базам и подшивать в толстые папки, которые наверху любят. Мой фантом в кепке обзавёлся внешностью, и внешность уводила поиски от Серпухова ещё на один поворот. Единственный очевидец моего вранья посмотрел на меня в упор и не узнал — за такую память я бы доплачивал ему лично.

Я выбросил оба стакана и пошёл к машине. По дороге вспомнил про бейсболку, которая с весны валялась у меня в багажнике, и признал, что надевать её теперь и правда не тянет.

Ройтман позвонил, когда я выруливал с заправки.

— Геннадий, вы в городе? По звуку слышу, что в городе, у вас в трубке МКАД. Заезжайте на Тверскую. Есть новости, которые по телефону скисают, их надо подавать свежими.

Через сорок минут я сидел у него в кабинете. Герман Аркадьевич выглядел довольным, и интерфейс это подтверждал: фон горел ровным сытым золотом с оранжевыми прожилками, на языке у меня стояла тёплая карамель с дымком. А поверх этого благополучия шла мелкая фиолетовая рябь, и от неё на зубах поскрипывал пенопласт. Диссонанс. Ройтман чему-то радовался и сам же своей радости не верил.

— Рассказываю диспозицию, — начал он, усевшись напротив, без стола между нами, что означало доверительный разговор. — Есть у меня добрый знакомый, а у него в канцелярии прокуратуры работает девушка. Умница, я её когда-то консультировал по жилищному вопросу. Вчера она шепнула знакомому, а знакомый, соответственно, мне. По Дроздову дали добро.

— Какое добро?

— Хорошее, Геннадий, качественное. Не затягивать. Раскручивать активно, на фоне, цитирую, общественного резонанса. Статья вашей Анны Игоревны с её четырьмястами тысячами просмотров лежит на столах у людей, которые какое-то время делали вид, что читают только прогноз погоды. Плюс новые заявители, четверо под запись, у одного документы с той стройки семнадцатого года. Такое уже не кладут под сукно. Сукна такого размера не ткут.

— От кого добро?

— Вот. — Ройтман поднял палец. — Вопрос, который задал бы умный человек, и вы его задали. Девушка не знает. Знакомый не знает. И я не знаю, а «я не знаю» в моём исполнении — редкий деликатес, наслаждайтесь моментом. Указание спущено сверху, буднично, без фанфар. Дело поехало, и поехало резво, а кучера не видно. Геннадий, я много лет в профессии, и я вам скажу простую вещь: дела сами не ездят. У каждого резвого дела есть кучер. Когда я вижу кучера, я понимаю, сколько стоит проезд. Когда кучера не видно, я начинаю нервничать о цене.

Фиолетовая рябь на этих словах пошла шире. Он проговаривал вслух ровно то, что показывал его фон, и за это я Ройтмана отдельно уважал — человек не расходился сам с собой.