Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 51

— Мясо вечером, чтоб не передержать. Всё, целую.

Поцеловала она меня в дверях, крепко, и на секунду задержалась, будто хотела сказать что-то ещё, но не стала. Потом каблуки простучали по крыльцу, хлопнула дверь машины, и ворота поехали. Барон проводил её и вернулся ко мне с видом на второй бутерброд, который я не доел.

Бутерброд достался ему. Я сел за стол с кофе и посидел так, ни о чём. Хорошее утро. В прошлой жизни таких было мало, там утро начиналось с телефона и терминала, и меня, честно говоря, ни разу это не смущало. Теперь смущало задним числом.

Ройтман позвонил в начале десятого. Я как раз убирал со стола.

— Доброе утро, Геннадий Дмитриевич. Я надеюсь, утро у вас достаточно доброе, чтобы вы не забыли, что сегодня к часу вас ждут.

— Где?

Я спросил и тут же сообразил. Пятница. Он мне вчера вечером про это говорил, и позавчера, и я оба раза кивал в трубку. Старые показания. Я их выучил, я их мог рассказать наизусть с любого места, но что это именно сегодня да еще и к часу стало в какой-то мере неожиданностью.

— Так, — сказал Ройтман. — Слышу по паузе, что вспомнили. К часу, у следователя, дополнительные показания по пожару. Я на всякий случай повторю, что мы обсуждали, потому что вы, судя по голосу, ночь провели не за конспектами.

— Повторяйте.

— У следствия есть ваше объяснение, написанное через четыре дня после пожара. В нём чёрным по белому: конфликтов не было, угроз не поступало, считаете несчастным случаем. Вы сегодня собираетесь это дополнить. Семён, его визит, отказ, потом похороны и человек в кожанке. Всё это существует только в вашей памяти, документов под этим нет. Поэтому говорите ровно то, что помните, и ни слова из того, что вам кажется логичным. Следователю нужны ваши воспоминания. Версию он построит сам, ему за это платят.

— Понял.

— И на прямой вопрос, почему тогда написали иначе, отвечайте прямо. Без красивых слов. Вы боялись за вдову и ребёнка. Точка. Красивые слова следователи не любят, у них от красивых слов отдельная графа в протоколе.

Я слушал и кивал, хотя он меня не видел. Ройтман помолчал.

— Хотите, я подъеду? Пойду с вами. Это в моих обязанностях, между прочим, и в вашей оплате.

— Да ладно, Герман Аркадьевич. Сам справлюсь.

— Не сомневаюсь. — Он не стал спорить, и я это оценил. — Я всё-таки ваш адвокат. Если что-то пойдёт не туда, звоните прямо из кабинета, я буду на связи. Но, скажу честно, серьёзных проблем сегодня не жду. Судя по тому, как сейчас развивается дело, вас хотят скорее услышать, чем поймать на слове. Это две очень разные формы гостеприимства, и вторую вы бы почувствовали уже по тому, как с вами договаривались о времени.

— Договаривались вежливо?

— Вот именно. До вечера, Геннадий Дмитриевич. Позвоните, как выйдете. Есть еще что вам сказать, но это не горит.

Он отключился. Я постоял у раковины с телефоном в руке. К часу. Значит, выехать в двенадцать, с запасом. До двенадцати Барон, и я был этому рад, потому что за Бароном думать про старые показания невозможно физически.

Купать его я решил на парковке у дома, где плитка и сток, а не в ванной, откуда потом полдня вычёсывать шерсть из слива. Размотал шланг, накрутил на уличный кран с подогревом, который Лера ставила ещё до меня и которым, по-моему, ни разу не пользовалась. Вода из него сначала пошла ржавая, потом чистая. Барон подошёл, обнюхал шланг и сел в двух шагах, глядя на него в упор. Уходить не собирался, но и подходить ближе не спешил. Он вчера рыл под вольером и вымазался до брюха, земля на нём высохла местами коркой, и, по-моему, он понимал, чем это кончится.

— Вот так и стой, — сказал я.

Он стоял. Напор сделал еле-еле и пустил воду ему на хребет, узкую и тёплую, и придержал ладонью, чтобы не било. Шерсть у лабрадора набита плотно, вода в неё сразу не идёт, катится сверху и уходит по бокам, так что поливать пришлось долго, пока рыжий не потемнел до бурого и не прилип к рёбрам. Барон переступал лапами, косился на меня снизу и терпел.

Шампуня для собак у нас не было. В магазин ехать было уже поздно, и я взял свой гель для душа, синий, с морским чем-то в названии, который Лера мне купила. Выдавил на ладонь, растёр и пошёл по спине, потом по бокам, потом под грудью, где грязь держалась крепче всего. Лапы он давал по очереди, сам, не дожидаясь просьбы, — создавалось впечатление, что эту процедуру ему в жизни делали не первый раз.

Пена шла грязная, серая, сползала по плитке к решётке и там останавливалась комками. Я мыл и приговаривал, «терпи, мужик, немного осталось», «вот так, хорошо», и он слушал, поводя ухом на мой голос. Голову я трогать не стал, только влажной ладонью по морде, обходя уши. Потом смывал. Смывал долго, до чистой воды под лапами, потому что остатки геля в шерсти обязательно начнут чесаться, и он мне это припомнит ночью, скребясь у кровати.

Отряхивался он, разумеется, на меня. Я знал это заранее и всё равно не успел отойти, и получил в лицо и на футболку всю воду, которую в него залил. Барон посмотрел на меня снизу вверх с явным удовольствием и пошёл к крыльцу, оставляя тёмные следы на плитке. Лёг на солнце, вытянув лапы. Через десять минут от него пахло моим гелем, и на этом, я подозреваю, мужская солидарность между нами закончилась.

Сходил в душ, переоделся. Собачье полотенце повесил сушиться отдельно, чтобы Лера вечером не спрашивала, чьё. И тут понял, что уже двенадцатый час, и старые показания лежат передо мной ровно там, где лежали с утра.

Лера позвонила в двадцать минут первого. Я как раз обувался.

— Мама отзвонилась. Она в аэропорту, в Воронеже. Уже прошла контроль, хотя вылет только в шесть.

Говорила она быстро, без пауз, тем голосом, которым разбирается с поставщиком на грани срыва сроков, только этот поставщик срывать ничего не собирался, он спокойно прилетит по расписанию.

— Я сама встречу. Рейс проверила, парковку знаю, там на втором уровне, у выхода. Выеду в половине шестого, чтобы точно. Мало ли пробки будут.

— Хорошо.

— Всё нормально, Ген.

— Я понял.

В этом «всё нормально» контроля было больше, чем требовала ситуация, и я это слышал. Разбирать не стал. У неё сегодня и без моего разбора хватало.

— Я вечером буду дома, — сказал я. — К шести.

— Хорошо. — Она выдохнула. — Слушай, а ужин? Мы из аэропорта приедем, я на ногах с утра, мама с дороги, никто ничего готовить не захочет, и что, будем сыр на доске резать?

— Давай я сделаю пюре и котлеты. Домашнее что-нибудь, без затей.

Лера подышала в трубку.

— Вот, — сказала она уже другим голосом, ниже и спокойнее. — Это нормально. Это правильно. Мама одобрит.

— Тогда я по дороге зайду за фаршем.

— Только не бери в лотках, готовый. Там непонятно что накрутили и чего туда насыпали для веса. Ты возьми кусок и попроси прокрутить при тебе, они делают, я всегда так… — Она остановилась. — Господи, я тебя учу мясо покупать. Ты сам всё знаешь, ты у нас по кухне спец. Всё, целую, у меня Маша под дверью топчется.

Гудки. Я остался стоять в прихожей на одной ноге, со вторым ботинком в руке, и почему-то никак не мог его натянуть — язычок загнулся внутрь. Провозился с ним полминуты.

Пюре и котлеты. Через сорок минут я буду сидеть напротив следователя и рассказывать, почему человек, чьё тело я ношу, написал в объяснении «угроз не поступало». Потом заеду за фаршем и попрошу прокрутить при мне.

Барон дошёл со мной до ворот и улёгся в тени под деревом, вылизанный и морской, и машину проводил одними глазами, головы не подняв. Разбаловали мы его.

За городом дорога стояла пустая. Пятница, все или ещё на работе, или уже на дачах. Я держал восемьдесят, обгонять было некого, и на этом свободном асфальте меня и догнала мысль про Гену Петрова. Про того, который жил здесь до меня.

А у него за спиной был морг, вдова с пятилетним пацаном и мужик в кожанке у кладбищенской ограды. «Ты думай, что следакам писать. Думай». И он подумал. И написал, что конфликтов не было. Трусом он не был. Он был один, и сделать мог только это, и сделал. Я бы на его месте… а я не знаю, что бы я на его месте. Я на его месте никогда не был, я вошёл в его тело, когда у него уже всё было решено.