Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 49

Рука у него была такая же сухая, как в начале, и держал он мою ровно столько же секунд. На стальном фоне от давешней светлой полоски не осталось ничего, её будто стёрли влажной тряпкой. Я и не рассчитывал, что она задержится, но проверить стоило.

Игорь проводил меня до лифта и остался на этаже. Внизу я прошёл мимо кофейни, где девчонка в фартуке протирала машину и не подняла головы, вышел на парковку, сел за руль и минуты две не заводил. Смотрел через лобовое на синие стеклопакеты пятого этажа. Жалюзи там всюду висели одинаково, наполовину, и понять, за каким из окон я только что сидел, было нельзя, хотя я вышел оттуда четыре минуты назад. В голове тем временем сам собой доигрывался разговор.

Услуга. Слово он подобрал с той точностью, с какой подобрал и «удивляло», и подобрал заранее, ещё до моего приезда, я бы за это поручился. Услугу оказывают, услугу принимают, у неё есть цена, и цену взрослые люди между собой проговаривают. Он мог сказать «долг», и всё бы кончилось, потому что долг не обсуждают, его отдают в полном объёме и молча. Захаров оставил мне место для разговора, и вот это царапало сильнее всего остального, что было сказано за те минуты в кабинете. Человек, который тридцать лет вызывает людей на такие беседы, оставляет место только там, где заранее знает: собеседник туда зайдёт своими ногами и сам прикроет за собой дверь.

Оля с Тёмкой у синей ограды. Вот куда меня вывезло, пока я сидел. Захаров мне только что сказал, что дело о пожаре — его, и что запрос из области — его, и что ждали момент. Он мне закрыл обещание, которое я давал на кладбище без свидетелей. Не до конца, Дроздов ходит где-то с наличными, но закрыл столько, сколько я сам бы не закрыл за год. И ему за это причитается. Я его не просил. Но и он меня не спрашивал, и вот это, если честно, была та же механика, про которую вчера в машине говорила Лера. Тебе сделали хорошо. Правильно сделали. Не к чему придраться. И теперь ты должен.

Я завёл машину. Аналитик внутри уже раскладывал варианты. Отдать всё — Захаров закроет Каспаряна, и вопрос про «откуда» повиснет надо мной, потому что такой человек не оставляет вопросов без ответа, просто откладывает. Отдать часть — он поймёт, что это часть, он уже один раз понял. Не отдать — он не обидится. Он просто перестанет считать меня полезным, а я только могу предположить, что бывает с людьми, которые ему бесполезны. С ними ничего не бывает. Совсем ничего. Никто не снимает давление одним звонком, никто не ускоряет загранпаспорт, никто не ходит за тобой, когда тебе в машину кладут пистолет.

Я выехал со двора. Думать буду завтра. Сегодня четверг, у меня дома собака, женщина и список продуктов, а в списке куриные бёдра без кожи. И пятница завтра, и Ройтман, который надеется, что я подружился со старыми показаниями. Хватало на сегодня.

Магазин у трассы был большой, с парковкой на сто машин, и я в нём провёл сорок минут. Бёдра нашёл сразу, два кило, охлаждённые. Кефир взял трёхпроцентный, подумал и взял ещё один, потому что маринада на два кило нужно много. Лук, четыре крупные головки. Лимоны. Зелень я перебрал по пучку, укроп у них был вялый, и я взял его в другом отделе, в горшочке, живой. Базилик тоже в горшочке. Перец, кабачок, помидоры на решётку — помидоры взял плотные, сливки, чтобы не расползлись. Хлеб. У кассы стоял мужик с пивом и фонил ржавым, потому что очередь, и я в его ржавчине простоял три минуты, глядя в тележку и пересчитывая, не забыл ли чего.

Забыл. Рис. Вернулся.

К дому я подъехал, когда солнце уже ушло за крыши посёлка, и от ворот через дорогу лежала знакомая длинная тень. Тень на этот раз была двойная. Второй край её отбрасывала Лерина машина, стоявшая перед воротами с включёнными фарами и мигающим поворотником, — она подъехала на чуть раньше меня и ждала, пока ворота отъедут.

Мы въехали друг за другом. Я вышел из машины, и интерфейс погас, не успев ничего показать, — Барон летел от крыльца по прямой, и на расстоянии десяти метров от него я становился обычным человеком. Обычному человеку тоже было понятно, что происходит. Лера вышла из своей машины, захлопнула дверь и подошла ко мне, и мы стояли в воротах, обнявшись, а Барон ходил вокруг и тыкался в ноги обоим по очереди, потому что не мог решить, чьё возвращение важнее.

— Как день? — спросила она мне в плечо.

— Длинный. А у тебя?

— Ринат привёз сертификаты. Все. Я его не пугала, честно, он сам себя запугал за это время. — Она отстранилась и посмотрела на меня. — Ты ел?

— Гречку. В обед.

— Значит, не ел.

Она пошла к дому, и я пошёл за ней, прихватив из багажника пакеты, и Барон пошёл за нами обоими. В прихожей она скинула туфли, наступила на мокрую от лап плитку, сказала «ай» и пошла наверх переодеваться, не оглядываясь. Я выгрузил пакеты на кухонный стол и остался стоять, глядя на них. Всё это выглядело нормальной жизнью, и я в этой жизни стоял и понимал, что она мне нужна больше воздуха. Про воздух я знал точно.

Переодевался я быстро. Шорты, футболка, босиком. Записка Леры из кармана джинсов перекочевала на тумбочку, и я её там оставил, пусть лежит.

Ужин собирали из того, что было: она достала вчерашнюю картошку с лисичками, я порезал огурцы, привезённые вчера из Дубков, — те, что она ещё не пустила на засолку. Хрустели они так, что Барон под столом поднимал голову на каждый огурец. Ели у окна, как всегда. Лера спросила, как в сервисе, и я рассказал ей про Никиту, который моет мойку так, что народ в комментариях хочет тоже, и она смеялась, и спросила, где ролик, и я обещал скинуть.

Она видела по мне, что день был не только про болгарку и Никиту. Но не спросила, отложила на потом. Этих «потом» у нас за последние недели накопилось столько, что впору заводить отдельную папку, и папку эту вела она, а не я.

— Так, — сказал я, отодвигая тарелку. — Докладываю по закупкам. Бёдра взял, два кило, охлаждённые.

— Два кило — это на сколько человек?

— На четверых, если останется, то на следующий день просто разогреем. Кефир взял два, лук, лимоны. Замариную завтра вечером, к субботе они дойдут как надо, мясо должно ночь полежать, иначе получится курица с луком, а не шашлык. Овощи на решётку — перец, кабачок, помидоры, замариную за час до готовки. Рис на гарнир. Зелень взял живую, в горшках, вялая мне не нравится. И базилик прихватил, вдруг твоя мама его ест.

Лера смотрела на меня через стол и молчала, и в лице у неё было то, чего я без интерфейса пока не разбирал, а разбирать учился, потому что рядом с Бароном других вариантов у меня не оставалось. Потом она положила вилку на край тарелки и убрала руки под стол.

— Слушай. А если заказать? — Она сказала это быстро, как говорят вещь, которую крутили в голове уже полдня. — В хорошем ресторане, они привозят, у них шашлык нормальный, я на день рождения Маши брала, все были довольны. Привезут в контейнерах, горячее, мы только на блюда выложим. И ты не будешь танцевать у мангала, и я не буду…

Она остановилась на середине. Как вчера в машине, только на этот раз сама, без моих вопросов.

— Мама не одобрит, — сказала она. — Из ресторана. Она спросит, кто готовил. Она всегда спрашивает.

Она сказала это и посмотрела в тарелку, и я увидел, как она правой рукой взяла нож и переложила его на другую сторону тарелки, ровно, параллельно краю. Потом переложила обратно. Руки у неё были заняты, и заняты они были ничем.

Вот, значит, как. Волновалась. Со вчерашнего дня, с серебряной нити и с «Барона я никуда не отдам», оно никуда не делось. Решение приняла, а волнение осталось, и оно ходило у неё под кожей, и выходило через нож, который надо было куда-то положить.

Аналитик у меня внутри тут же вылез с разбором. Обида на контроль, страх оценки, синдром хорошей дочери, что там ещё. Я его послал. Потому что я сидел напротив и видел другое. За всем этим — за ножом, за «мама не одобрит», за акварелями, снятыми со стены, — стояла женщина, которая любила свою мать и уважала её и хотела, чтобы маме у неё дома было хорошо. По-настоящему хотела. И вот это желание было честное и стоило дорого, а всё остальное было просто ценой, которую она за него платила, и цена была высокая, но это была её цена. Не мне её пересчитывать.