Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 39

Дальше она действовала так, как учили действовать с чужими: составила список и пошла по нему. Матери привезла врача из областного центра — настоящего, с кафедры, за деньги, — и тот за несколько часов перечеркнул половину прежних назначений, выписал схему и велел выбросить разделочную доску с половинками таблеток. Через месяц мать перестала держаться за стенку в коридоре. Алёнке купила компьютер лучше, чем у любого в классе, и оплатила онлайн-школу с живыми учителями и английским три раза в неделю — ту, куда отдают детей люди из окружения холдинга, про который она учила два года, а еще спросила у Ланского как бы между делом. Соседкам мать объясняла: дочка хорошо устроилась в Москве, переводчицей.

Ездила она с тех пор раз в месяц, на выходные, электричками, с пересадками — чтобы не оставлять лишних следов в аэропорту. Привозила подарки, деньги и сидела с Алёнкой над английским, слушала материнские новости про двор и про то, кто из соседей что сказал. И каждый раз ловила себя на одном и том же: с матерью она говорит голосом Ирины Львовны — ровным, тёплым, с правильными паузами, — и выключить этот голос не получается даже здесь, на клеёнке в ромбик. Мать этого не слышала. Мать говорила соседкам, что дочка стала такая спокойная, такая взрослая, прямо не узнать. Марго это устраивало.

А Викторова она увидела на третьем месяце. Он пришёл на приём в честь какой-то сделки минут на двадцать, поговорил с двумя людьми у окна, кивнул Артуру и уехал. Марго стояла в десяти шагах и смотрела, как он держится: не заполнял пауз, не улыбался без причины, слушал собеседника так, будто в зале больше никого нет. Что-то в этом было такое, отчего у неё под ложечкой стало тесно и тепло. Она поймала себя на мысли, что он ей нравится, — просто нравится, вне списка, вне листов Ирины Львовны, — и мысль эту от себя не прогнала. С той минуты цель у неё стала одна.

Только цель постоянно была в разъездах. Норильск, Цюрих, Сингапур, снова Норильск — она следила за его маршрутами по обмолвкам Артура и по деловым новостям и месяцами не могла оказаться с ним в одном зале. Артур это заметил. Он вообще замечал всё, что касалось его вещей, а Марго он к тому времени числил своей вещью, пусть и недоступной.

— Что ты на него так смотришь? — спросил он однажды. — Он холодный, как его никель. Ладно. Хочешь — познакомлю.

Банкет в честь Викторова холдинг давал в декабре, по случаю сделки года, и Макс был её лицом. Артур подвёл Марго к нему между второй и третьей переменой, представил как «Маргариту, которая понимает в котировках лучше твоего вице-президента», и Макс вежливо кивнул, сказал два слова и отошёл к людям, с которыми у него были дела. Марго осталась стоять с ощущением, что два года подготовки в ней громко звякнули впустую. Она попробовала ещё раз, позже, — заговорила о том, о чём читала в его последнем отчёте, — и получила три фразы и взгляд поверх головы. Ирина Львовна такому не учила. Ирина Львовна вообще, кажется, не предусматривала, что можно быть таким закрытым.

Как получилось дальше, она потом не могла восстановить. Тосты кончились, зал рассыпался на группы, и Марго отошла к окну — просто отдохнуть от лиц. Через минуту рядом оказался он, с бокалом шампанского, тоже сбежавший. Они постояли молча. Ей ужасно хотелось что-нибудь сказать, и она сказала честно: что банкеты в честь человека — работа для всех, кроме этого человека, ему одному можно просто стоять и смотреть в окно. Он покосился на неё и впервые улыбнулся. Не ей — окну. И тут подошёл Артур с бутылкой.

— Макс, ты чего в Куршевель один летишь? — спросил он, подливая обоим. — На тебя смотреть больно, какой уже год один катаешься.

Макс посмотрел на Марго. Посмотрел долго, той паузой, которую она потом узнавала за версту.

— А полетели на горнолыжный курорт? — сказал он ей. — Кататься умеете?

— Нет.

— Значит, научитесь. И мне не будет скучно.

Она согласилась раньше, чем успела подумать, и с той ночи была его спутницей.

В Куршевеле она падала раз двадцать в день, хохотала, лёжа в снегу, и по учебнику это было провалом, а Макс стоял над ней и смотрел так, как смотрел на окно в банкетном зале. Сначала он просто интересовался ею, как интересовался всем необычным. Потом увлёкся. Она поняла это по паузам: рядом с ним заготовки не работали вовсе, приходилось отвечать по-настоящему, и это оказалось самым странным опытом её взрослой жизни. Один раз он спросил про детство. Она выдала Ригу — двор, отца-военного, институт, — гладко, без швов, спасибо дому с соснами. Макс выслушал, покивал и заговорил о другом, а у неё до вечера держалось ощущение, что шов он заметил и просто решил не дёргать нитку. С ним она впервые чувствовала себя живой, до того живой, что по ночам становилось страшно.

Через год она уже считала себя его женщиной, и он, кажется, считал также — насколько это вообще читалось в человеке, у которого лицо стоило миллионы и потому ничего не выражало бесплатно. Он возил её в деревню к бабушке. В деревне Марго играла городскую до карикатуры: фотографировалась с соседской козой, вытянув губы, морщила нос на уличный туалет, ходила по двору на каблуках, как по битому стеклу. Роль была защитной. Зинаида Павловна смотрела на людей так, что рижская биография начала бы трещать по швам, и проще было выглядеть глупой фифой, которую в этом доме никто и не станет разглядывать всерьёз. Макс над ней посмеивался, бабушка поджимала губы, и всех это устраивало.

За домом там росла смородина, старая, разлапистая, — точно такая же, как на фотографии, которую она возила с собой в чемодане. Марго зашла за угол дома, встала возле кустов и не смогла сдвинуться. Стояла и смотрела на чёрные ягоды, пока в глазах не поплыло. К столу она не вернулась. Дошла до машины, сказала Максу через окно, что с неё на сегодня хватит деревенской экзотики и она посидит в кондиционере, подняла стекло — и там, за тонированным стеклом, ревела так, что пришлось зажимать рот ладонью. Макс вышел минут через двадцать, с банками, которые бабушка всё-таки всучила. Марго успела ровно на то, чтобы промокнуть лицо салфеткой и надеть тёмные очки. Он сел за руль, взглянул на неё сбоку, ничего не спросил и тронулся. Всю дорогу до Москвы она делала вид, что спит, и не знала, кого из них двоих в этом обманула.

Поездки домой при Максе сошли на нет. Сначала раз в три месяца, потом на праздники, потом остались одни переводы: у женщины при Викторове свободных выходных не бывало, а Макс не должен был знать про город с консервным заводом. Она сама так решила и сама себе это объяснила — легенду надо беречь, ради легенды всё и затевалось. У неё была мать за сотни километров, уверенная, что дочь переводит контракты в солидной фирме. И была Алёнка, которая по субботам рассказывала в трубку про школу и убегала, не договорив, — для неё мамой давно пахла бабушка, а женский голос в телефоне был просто голосом, который присылает подарки. Компьютер, купленный когда-то на деньги из конверта, Алёнка к тому времени сменила на новый, тоже купленный на перевод от далекой мамы.

Деньги домой уходили каждый месяц, тридцатого числа. Макс не был жадным, но она целенаправленно никогда не просила у него денег. Он давал сам. Столько, сколько было нужно. Она баловала себя дорогими украшениями, чтоб соответвовать статусу, но и деньги откладывала тоже.

К третьему году она поверила, что прошлое умерло своей смертью. Документов Нади не существовало на свете, дом за соснами молчал, и мысль о звонке оттуда приходила теперь редко, ночная и совсем нестрашная, вроде детской истории про чёрную руку. Спать она стала иначе, на его плече, и шаги домработницы в коридоре её больше не поднимали. С кухни с клеёнкой в ромбик прошло шесть лет, и впервые за все шесть она перестала пережидать собственную жизнь и начала в ней жить.

Артур всё это время оставался рядом — партнёр, почти брат, Макс крестил его дочку и таскал ей на дни рождения нелепых медведей выше самой именинницы. При встречах Артур целовал Марго руку, говорил комплименты ровным приятным голосом, и только она одна слышала в этом голосе давнее «не ужинаю с женатыми», которое он ей так и не простил.