Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 38

Помолчал, поворошил угли веткой и добавил, что пацанов надо бы свозить, и не когда-нибудь, а вот этим августом. Старший как раз в том возрасте, когда отца ещё слушают. Года через два у него начнётся своё — телефон, друзья, гулянки, — и папа со своими червями станет ему смешон.

Панкратов на это сказал, что его самого отец таскал на Оку класса до пятого. Поднимал в четыре утра, тряс за плечо и повторял одно и то же: «Серёг, клёв не ждёт». Серёга эти подъёмы ненавидел, отбрыкивался, а однажды залез в шкаф и просидел там, пока отец не хлопнул дверью и не уехал один.

— Он сейчас в Луховицах, у него ноги, — сказал Панкратов. — На реку не ходит уже. И знаешь, я бы его теперь сам будил. В четыре, за плечо, всё как положено. Только он не поедет.

Над затоном высыпали звёзды. В городе их штук двадцать на всё небо, а тут они лежали слоями, чем дольше смотришь, тем глубже. У дальнего берега плеснуло так, что круги пошли до середины воды, и мы все трое одновременно повернули головы на звук.

— Во-от он, — сказал Толян с большим чувством. — Сидел там весь вечер и посмеивался над нами.

Я подкладывал ветки, слушал и чувствовал, как внутри отпускает — медленно, с покалыванием, будто отсидел ногу и наконец встал. Фоны у обоих стояли янтарные и ровные, только читать их сегодня было незачем, всё и так писалось на лицах при свете углей. У костра сидели два человека, которых прежний я — тот, с Пречистенки, с терминалом и картой заводов на стене, — не подпустил бы к себе и на километр. Дурак был прежний я, при всех своих миллиардах.

— Знаете, что самое дорогое? — сказал я, когда пауза дозрела. — Чтобы было кому позвонить и сказать: поехали на рыбалку. Вот прямо сегодня, бросай всё. И чтобы поехали. Остальное наживается.

Толян посмотрел на меня, потом в огонь. Разлил остатки по стаканчикам, себе и мне.

— За это пить будем стоя, — сказал он. — Ладно, сидя. Но закусывай, шеф, закусывай, лещ вон готов.

Собирались уже в темноте, подсвечивая телефонами. Костёр залили из затона в три захода, Толян лично разворошил угли и проверил ладонью — старая гаражная выучка, огонь он уважал и боялся. Улов разделили по пакетам, снасти он же сложил как попало, решил, что потом переберёт.

За руль сел Панкратов, единственный трезвый и оттого очень важный — отодвинул кресло под себя, поправил зеркала с чувством и объявил, что принимает борт. Толян загрузился назад, к пакетам с лещами, минут пять рассказывал, какой из сегодняшних был на самом деле самый крупный, потом затянул вполголоса что-то из «Любэ», не попал в припев и уснул на середине фразы, привалившись к стеклу. Грунтовка кончилась, пошёл асфальт, редкие встречные фары проплывали и гасли.

Я смотрел в окно на чёрные поля и ни о чём не думал. Совсем ни о чём — состояние, которого я не мог добиться месяцами, со всеми своими способностями, оказалось, продаётся в комплекте с червями и складным стулом. С Бароном оно другое. На этой мысли меня и начало клонить, я ещё успел заметить, что клюю носом в такт стыкам асфальта, как поплавок.

Толяна выгрузили у его подъезда — в окнах горело, он подхватил свои пакеты, обнял нас обоих по очереди, пообещал Панкратову лично поставить его заброс и пошёл к двери, уже на ходу репетируя рассказ для жены. Потом Панкратов довёз меня до посёлка, до самых ворот.

— Приехали, Гена, — сказал он, ставя на ручник. — Сдаю груз.

Я выбрался, забрал свой пакет с рыбой и полез в телефон. Пальцы слушались через раз, приложение такси убегало от них по экрану, но с третьей попытки я его поймал и вбил адрес.

— Так, — сказал я. — Машина будет через семь минут. До Серпухова, всё оплачено. Ты меня доставил — я тебя довезу, это закон.

— Логистика у вас, Геннадий Дмитриевич, поставлена. — Панкратов пожал мне руку и удержал её на секунду дольше. — Спасибо, Ген. Я сегодня какой-то другой домой еду. Ленка не узнает.

— Скажешь, подменили.

Домой я вошёл в первом часу. В прихожей горел мягкий свет, и Лера стояла в проёме кухни, в халате, со стаканом воды в руке — ждала, значит, не ложилась.

— Смотрите-ка, — сказала она с улыбкой. — Рыбак вернулся. И даже с рыбой. А я днём Володе говорила, что вернётесь вы в лучшем случае с шашлыком из магазина. Машину мою, кстати, пригнали. Теперь рассказывай — как отдохнул.

— Всё очень хорошо, — честно сказал я. — Вечер удался по всем показателям. Ты вот посмотри. — Я поднял пакет с лещами торжественно, как верительную грамоту. — Это тебе. Их почистить надо, но я завтра сам, всё сам, ты не трогай даже. Там один — Толян говорит, на пару кило, но Толян врёт, там лишь на полтора.

— Убедительно. — Она забрала пакет и понесла в холодильник, а Барон, возникший из темноты, пошёл за пакетом, как приклеенный, и сел у холодильника с видом, что он тут теперь живёт.

Разувался я долго и с приключениями — один кроссовок улетел под тумбу, я за ним полез и чуть не остался там жить. Лера молча подняла второй, поставила пару ровно, как стояла вся остальная обувь, и повела меня наверх, придерживая под локоть на каждой ступеньке. В спальне сунула мне стакан с водой, дождалась, пока выпью до дна, и легла рядом.

Я обнял её. От её волос пахло домом, а от меня, подозреваю, костром, рыбой и коньяком, но она не отодвинулась.

— Лер, ты ж понимаешь… ты же меня изменила, — сказал я ей в макушку, тихо, уже с закрытыми глазами. — Правда. Я до тебя как будто на автомате жил. Ездил, дышал, всё делал, эти заводы, холдинг… а внутри автопилот… А помнишь, у камина сидели, кино смотрели… там ещё эта девушка такая темненькая была и мужик ее призраком был… и я тогда спросил, ну, про переселение душ, помнишь… а ты стала говорить, что бред и быть так не может… я ведь не просто так спросил, я тогда хотел…

На этом месте день меня догнал. Последнее, что я помнил, — её ладонь у меня на затылке.

Утром в среду солнце стояло уже высоко, а на тумбочке ждали таблетка и стакан воды — Лера умела предвидеть. Сама она сидела на краю кровати с кружкой кофе, одетая, причёсанная и подозрительно неторопливая для буднего утра.

— Доброе утро, рыбак, — сказала она, глядя на меня поверх кружки с лёгкой улыбкой. — Как голова — нормально?

Я кивнул.

— Это хорошо. А теперь расскажи мне пожалуйста, что ты вчера пытался объяснить про переселение душ? Я ничего не поняла…

Глава 17

Подобраться к холдингу она пыталась почти год, и этот год показался ей длиннее двух в соснах.

Первым из трёх на её пути возник Каспарян, и возник сам. Галерейщик, чьи выставки холдинг спонсировал, привёл её на открытие, и там, между бокалом и картиной, Артур Каспарян оглядел её с ног до головы, представился и через десять минут уже знал, что она из Риги, разбирается в никеле и не ужинает с женатыми. Последнее его развеселило. Он взялся ухаживать основательно, по-восточному, с цветами в гостиницу и с приглашениями, от которых полагалось терять голову. Марго головы не теряла. Она держала его на том расстоянии, которому учили два года: улыбка, интерес, ни одного обещания. Артур эту игру оценил, ему давно никто не отказывал так красиво, и он стал таскать её на мероприятия холдинга — как украшение стола, как доказательство своего вкуса. Именно это ей и было нужно.

Там же, на этих мероприятиях, она поверхностно познакомилась с Ланским. Юрист говорил в основном о себе, о выигранных делах и о том, как его недооценивают, а Марго слушала по-настоящему, как учили, и он запомнил её как умную девочку Артура. Дальше этого не пошло, и она не настаивала. Держать в поле зрения — да, приближаться — незачем.

Зато у неё впервые за два года появилось то, чего не выдавали в соснах: свободные выходные и деньги в кошельке. Конверта хватило бы на полгода московской жизни, если жить по списку Ирины Львовны. Марго нарушила список в первый же месяц — взяла билет на поезд и поехала домой.

Дверь открыла Алёнка. Посмотрела на женщину в светлом пальто снизу вверх, долго и без улыбки, и позвала бабушку — так зовут, когда на пороге чужой. Марго стояла и слышала, как у неё стучит в ушах. Потом дочь всё-таки узнала, по голосу, и спросила, почему мама теперь так выглядит. Марго ответила правдой в том виде, в каком её можно было произнести: работает в Москве, работа такая, что приезжать чаще не выходит, и по-другому у них теперь никак. Алёнка кивнула, как кивают взрослые, и ушла к себе. Через час вернулась и села рядом на диван, будто ничего и не было. В шесть лет прощают быстро, и Марго отметила это про себя так же трезво, как отмечала слабые места у мужчин на приёмах.