Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 3

Хорошая новость была очевидная: меня сегодня не похоронили. Отложено — значит, я по документам живой, пусть и без вести. Кредиторы получили ещё какое-то время, Артур получил ровно то же самое время для ожидания, а я — возможность дописать свою партию.

Плохая новость была тоньше. В деле, за которым я следил как за шахматной партией, где я знал всех — Артур, его юристы, Захаров, нотариус Звягинцев, — появилась фигура, которую я не ставил и о которой даже не подумал. И появилась она с той стороны доски, куда я вообще не смотрел.

Я сидел, чесал собаку за ухом и думал, что человек, у которого восемь месяцев всё шло по плану, неожиданно обнаруживает, что план был не такой уж полный.

Телефон зазвонил в четверть шестого. Анна Игоревна.

— Геннадий Дмитриевич, вы сидите? Сядьте.

Голос у неё был на два тона выше обычного. Я как раз выкладывал на противень куриные бёдра, потому что Лера обещала быть к семи и голодная.

— Стою у плиты. Говорите так.

— Ладно. — Она выдохнула. — Четыреста двенадцать тысяч просмотров. За выходные плюс сегодня. У нас, если что, обычный хороший материал набирает восемь тысяч. Восемь, Геннадий Дмитриевич. Я такие цифры видела один раз в жизни, когда у нас в области автобус с детьми в кювет ушёл, и то там было двести.

— Поздравляю. Заслуженно.

— Погодите поздравлять, я не за этим звоню. Дальше слушайте, будет интереснее. Перепечатали пятеро — два областных, один московский агрегатор и два больших паблика с миллионниками. Ко мне со вчерашнего дня пишут люди. Личка забита. И пишут не комментаторы, пишут пострадавшие.

— Сколько?

— Одиннадцать. Из них четверо готовы разговаривать под запись и с документами. Один — бывший прораб с той стройки на объездной, семнадцатого года, помните, я вам про неё говорила, что не смогла подтвердить? Он мне вчера скинул фотографии актов. У него всё это шесть лет в гараже лежало, представляете? Он говорит, я думал, никому не надо.

Я снял руки с курицы и вытер их полотенцем.

— Это отдельный материал.

— Это три отдельных материала. — Она засмеялась, коротко и нервно. — Я сегодня утром села писать план и поняла, что мне надо брать отпуск за свой счёт. Но я не про это. Геннадий Дмитриевич, я вам сейчас расскажу вещь, которая мне не нравится.

Я прислонился к столешнице.

— Рассказывайте.

— В субботу, часов с двух, началось давление. Всё как положено, я такое видела и даже ждала, только раньше было пожиже. Сначала позвонили учредителю нашему, потом ещё раз позвонили учредителю, потом на почту редакции пришла досудебная претензия от адвоката Дроздова — требование удалить материал в течение суток и опровергнуть, иначе иск о защите деловой репутации и компенсация. Сумма там была смешная, полтора миллиона, но для нашей редакции это конец, вы понимаете.

— Понимаю.

— Дальше — воскресенье. Мне звонили с трёх незнакомых номеров. Первый вежливо предложил встретиться и обсудить. Второй уже не предлагал, второй объяснил, что у меня сын в одиннадцатом классе, а поступление — дело хрупкое. Я записала, кстати, у меня всё записывается автоматом, с восемнадцатого года. — Она сказала это ровно, но у неё что-то щёлкнуло в горле. — Третий вообще молчал. Просто дышал полминуты и отключился. Вот это, честно скажу, было хуже всего.

— Анна Игоревна, вы где сейчас?

— Дома, у меня всё нормально, не начинайте. Дослушайте, там будет самое главное. Вчера в девять вечера мне позвонил редактор. Мой редактор, который три года прятал материал в стол. И сказал: спи спокойно, вопрос снят.

— Так и сказал?

— Слово в слово. Я спрашиваю: в смысле снят? Он говорит — претензию отзывают, звонить перестанут, работай дальше. Я спрашиваю: Витя, ты чего сделал-то? А он мне отвечает — я ничего не делал. Мне позвонили.

Я стоял у плиты, и духовка за спиной уже вышла на температуру и щёлкнула, а я не двигался.

— Кто позвонил?

— Не знаю. — Она произнесла это по слогам, зло. — Я спросила пять раз, разными способами. Он не темнил, Геннадий Дмитриевич, в том и штука. Он реально не знает или знает так мало, что боится ошибиться. Сказал только: позвонили не от Дроздова, и разговор был короткий. И ещё сказал одну фразу, я её вам дословно передам, потому что думаю о ней сутки. «Аня, я двадцать лет в этой профессии. Когда так звонят, не спрашивают фамилию».

Барон поднялся из-под стола и посмотрел на меня. Собаки эмоции не читают, зато они читают, как человек стоит.

— Сегодня утром, — продолжала она, — претензия действительно отозвана, письмо пришло от того же адвоката, четыре строчки, без объяснений. Звонки прекратились полностью, ни одного за весь день. Наш паблик вчера чистили от накрутки — минусили комментарии, а сегодня ботов сняли, будто выключателем щёлкнули. И, слушайте, наш учредитель, который в субботу был готов меня уволить с волчьим билетом, сегодня утром зашёл в кабинет и спросил, всё ли у меня есть для продолжения. Всё ли у меня есть, Геннадий Дмитриевич. Он у меня за шесть лет ни разу не спросил, есть ли у меня стул.

— Вы решили, что это я, — сказал я.

— Я вам этот вопрос собиралась задать примерно через минуту, но раз вы сами. Да. Первая мысль была ваша фамилия. Вторая — что у вас на такое кишка тонка, простите за прямоту. Дроздовский адвокат отзывает претензию через двенадцать часов после того, как её написал, — это не автосервис в Серпухове сделал. Это кто-то, кому Мещеряков перезванивает с первого гудка.

— Не я, — сказал я. — Честное слово. Я узнал об этом от вас три минуты назад и стою сейчас с таким же недоумением.

— Верю. — Она помолчала. — Хуже, что верю. Потому что если не вы, то я не понимаю, кто мне помог. А я, знаете, не люблю быть должна человеку, которого не могу назвать.

Вот это она сформулировала точно. Я даже позавидовал.

— У вас есть версии? — спросил я.

— Три, и все дырявые. Первая — конкурент Дроздова по горсовету, тот самый, что нас в прошлом году репостил. Не тянет: у него самого адвокатов на полторы ставки. Вторая — кто-то из тех, кто скупает его бизнес. Им скандал полезен, чтобы цену сбить, и мешать они не станут, но и защищать меня им незачем, я им никто. Третья версия мне самой не нравится: кто-то сверху, из области или из органов, кому Дроздов стал не нужен. Тогда мой материал — просто инструмент, а я в этой истории даже не автор, а гаечный ключ.

— Плохая версия. Но рабочая.

— Все мои версии рабочие, в этом их беда. — Она вздохнула. — Ладно. Я вам позвонила по двум причинам. Первая — предупредить. Если меня прикрывает кто-то большой, то и вокруг вас может начать шевелиться. Вы в материале не названы, но кто в городе знает, тот знает.

— А вторая причина?

— Вторая простая. Мне не с кем это обсудить. Мужу нельзя, он и так плохо спит. Редактору теперь тем более. — Она сделала паузу. — Вы, Геннадий Дмитриевич, странный человек, и я к вам отношусь с большим подозрением. Но врать вы мне за всё время ни разу не врали. Даже когда очень хотелось, я видела.

Врал я ей регулярно, и не по мелочи, только не в тех вопросах, которые она проверяла. Уточнять я не стал.

— Спасибо. Анна Игоревна, просьба. Первое: записи с трёх номеров сохраните отдельно, не в телефоне. Скиньте себе на почту и на флешку, флешку отдайте кому-нибудь, кто не связан с редакцией. Второе: с прорабом вашим встречайтесь в людном месте и не одна.

— Учу вас работать, а вы меня, — усмехнулась она. — Хорошо. Сделаю.

— И третье. Если этот ваш благодетель однажды объявится и попросит услугу — не соглашайтесь сразу, позвоните мне.

Она помолчала.

— Вы думаете, объявится?

— Люди, которые тратят звонок такого веса, всегда приходят за счётом. Не завтра. Но приходят.

— Вот и я так думаю, — сказала она. — Поэтому и позвонила.

Мы попрощались. Я положил телефон на столешницу экраном вниз и с минуту стоял, глядя на сырую курицу, которая всё это время терпеливо ждала своей духовки.