Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 20

Барона запустили внутрь всем составом приёмной комиссии. Он обошёл периметр, обнюхал углы, потоптался, посмотрел на нас сквозь сетку. Потом вышел и лёг у крыльца, к людям.

— Логично, — сказал Толян. — Я бы тоже так. Жилплощадь принял, прописываться отказался.

Вечером сестра позвонила второй раз: сто сорок два на восемьдесят восемь, поужинала, ворчала на кашу.

— Ворчала — это как понимать? — спросил я.

— Как хороший знак, — сестра засмеялась. — Пока пациент ругает кашу, пациент идёт на поправку. Проверено поколениями.

Спина у меня к ночи гудела честным рабочим гудом, и это было лучшее моё ощущение за последние два дня.

Глава 9

Выехали мы в воскресенье в начале десятого. Лера везла банку бульона, укутанную в полотенце, пакет «Коровки», кружку в горошек и журнал с кроссвордами — «нормальную кружку, человеческую, а больничные я знаю». По дороге она выспрашивала подробности: какой этаж, что видно из окна, как зовут врача, строгая ли. Я отвечал и отмечал про себя, что дорога до Тулы у меня вторая за три дня, а едется совсем иначе. В пятницу я гнал и торговался со временем. Сегодня мы ехали в гости.

Бабушка ждала нас при параде. Васильковый платок повязан по-праздничному, кровать заправлена, сама на стуле у окна, спина прямая. Лицо ожило, и глядела она в полную силу.

Я позволил себе один короткий взгляд в её матрицу, только проверить. Ледяные иглы ушли. Серая дымка осталась, но истончилась до паутинки, и сквозь неё тёк навстречу нам ясный тёплый янтарь. На языке стало сладко. Дальше я смотрел обычными глазами — на сегодня мне хватало.

— Сто тридцать восемь утром, — доложила она вместо здравствуйте. — Врач сказал, динамика. Слово-то какое. У нас раньше говорили «полегчало».

Лера достала банку, ещё тёплую, и налила бульон в привезённую кружку. Бабушка попробовала и замолчала на две ложки.

— С душой варено, — вынесла она вердикт. — Кто учил?

— Никто. — Лера села рядом. — Сама, по наитию.

— Врёшь, поди. По наитию так не выходит. — Бабушка отпила ещё. — Ладно. Ты мне вот что скажи, дочка. Огурцы солить умеешь?

— Не умею.

— Вот. — Она подняла указательный палец. — А у меня рассол особый, со смородиновым листом, меня свекровь учила. Передать некому было.

— Передавайте, — сказала Лера. — Я запомню.

Дальше они минут двадцать разговаривали про рассол, про хлопок, про Наманган и про то, почему магазинные огурцы «пластмассовые». Перебивали друг друга и взмахивали руками. Я сидел на подоконнике тихо, меня не спрашивали, и лучшего места на это воскресенье у меня не нашлось бы при всём желании.

Из этих двух женщин одна знала обо мне всё, вплоть до дна Индийского океана, и ради второй звала меня Геной. Вторая любила меня, не зная главного. Обе при этом на полном серьёзе спорили о смородиновом листе, и спор этот был лучшим, что я слышал за неделю.

Отдельным пунктом я отметил другое. За весь час бабушка ни разу не запнулась на моём имени. Гена — и точка, без пауз, без косых взглядов, хотя в палате сидел человек, от которого прятали главную тайну этой семьи. Конспиратор из неё вышел покрепче меня. А ведь её никто не учил, даже курса молодого бойца не читали.

Пожаловаться она, впрочем, успела по всем статьям: на капельницу, под которой «лежи час, руку не согни, весь потолок выучила», на кашу, в которой соли жалеют, будто она по талонам, на медбрата-мальчика, которому «уроки делать, а он мне про режим», и заодно на телевизор, где всё время чужой сериал, а управление голосом и она не знает как переключить на другой канал. Я слушал и кивал. Ругается — живёт.

А потом дошло до главного, и голос у неё поменялся.

— Огурцы же там. — Она приподнялась на стуле. — Они ж ждать не будут. Два дня — и перерастут, вымахают с валенок размером, кому такие нужны. И герань. Маркизу то кушать положили, да и мышей он наловит, голодным не останется, а грядки сами за собой не поухаживают. Пропадёт огород, пока я тут потолок изучаю.

— Значит так. — Я дождался, пока она посмотрит на меня. — Мы сейчас от тебя поедем и заедем в Дубки. Всё польём, огурцы соберём, герань напоим. Прямо сегодня.

— Правда, что ль? — Она глянула на Леру, ища подтверждения у серьёзного человека.

— Правда, — сказала Лера. — У нас и планов других нет.

— Крюк ведь…

— Какой там крюк. Полчаса.

Бабушка помолчала для приличия секунды три и перешла на командный тон. Лейка за бочкой. Воду брать из бочки, она дождевая, отстоянная, колодезной холодной не поливать, погубишь всё. Огурцы снимать подряд, какие с палец и больше, сетка на гвозде в сенях. Маркизу горой не сыпать, а то морда в дверь не пролезет.

— В среду приеду один, — сказал я на прощание. — Чего привезти?

— Халат мой домашний, в шифоньере на второй полке. Очки запасные в комоде. И это… — Она замялась. — Соломатиной спасибо скажи от меня. Строгая, а карамельку взяла.

По грунтовке до Дубков я полз со скоростью пешехода, объезжая колдобины. Подвеска ещё помнила пятницу и имела право на претензии.

Маркиз вылетел из-под крыльца, стоило мне открыть калитку, и закружил у Лериных ног рыжими восьмёрками. В сенях стояли три миски, пустые, вода осталась только в одной.

Лера нашла в сенях свои резиновые сапоги и переобулась и пошла в огород. Я сходил к машине и вернулся в дом с прибором размером с ладонь. Детектор жучков я купил ещё зимой, когда проверял «Шкоду», и с тех пор он жил у меня в багажнике под запаской, тихий и ни разу больше не пригодившийся. Сегодня у него нашлась работа.

Логика была простая, и она мне не нравилась. Марго просидела в этой горнице час. В сени она выходила одна, «водички попить», и бабушка своими глазами видела, как её взгляд ходил по вешалке. Минуты без присмотра у неё были. Приезжала она нюхать, тут спору нет, но люди её выучки одним делом за поездку не ограничиваются: раз уж всё равно сидишь в чужом доме и осталась одна без присмотра, почему не спрятать жучок.

Детектор я включил и подождал, пока он прогреется. Штука размером с пачку сигарет, с антенной-хлыстиком и линейкой из шести светодиодов вдоль корпуса. Работает она грубо, ловит в своём диапазоне любые волны, от закладки до микроволновки, и вся точность зависит от того, насколько медленно ты водишь антенной. Я выкрутил чувствительность до предела и пошёл по горнице от двери, против часовой стрелки.

Начал с розеток. Потом отжал плечом от стены комод, чтобы добраться до плинтуса, и чуть не надорвался: за сорок лет он набился бельём до состояния сейфа. Снял по одной все фотографии в рамках, на которые она так старательно смотрела, и проверил каждую с изнанки, где картонка держится на гнутых гвоздиках. Опустился на колени и повёл антенной под столешницей, прошёл всю нижнюю плоскость и перекладины между ножками. Стул, на котором она сидела, перевернул и ощупал сиденье снизу, каждый шуруп пальцами. Дольше всего провозился на подоконнике: там между горшками и рамой у бабушки живёт целое хозяйство из спичечных коробков и катушек, а в таком хозяйстве спрятать можно что угодно.

Светодиоды не загорались. У телевизора один всё-таки моргнул, коротко, и меня повело так, что я задел плечом сервант, и посуда внутри звякнула. Я простоял над шкалой секунд десять, глядя на погасший огонёк. Потом обошёл телевизор и выдернул из-под него старый удлинитель. Наводка. Сердце после этого ещё минуты три колотилось вдвое чаще положенного и никаких доводов не слушало.

Сени я прошёл тем же порядком: вешалка, полка над умывальником, лавка у входа и щель между лавкой и стеной, куда рука пролезала с трудом.

В какой-то момент я поймал своё отражение в стекле серванта. Взрослый мужик посреди деревенской горницы водит рукой с прибором над головой, будто ловит единственную палку связи. Дима со своего бугра оценил бы, мы бы с ним поняли друг друга без слов. В окно было видно Леру на грядках, спиной ко мне, и заготовленная отговорка про проверку проводки мне так и не понадобилась.