Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 19

— Суд идёт, Викторова признают умершим. Признают — откроется наследство, а наследница у него одна. Вот и приехала прощупать почву. Наговорила пожилой женщине про людей, которые придут с бумагами, велела ничего не подписывать и звонить ей. Заботливая.

— И после этой заботы у бабушки двести давления. — Лера встала, прошлась до окна и обратно. Пальцы её на ходу крутили чайную ложку, и ложка мелькала, как спица. — Знаешь, я в бизнесе всякое видела. Но приехать к одинокому пожилому человеку, напеть про наследство и уехать на каблуках — это отдельный жанр.

— Бабушка её, между прочим, раскусила за один чай.

— Умница она. — Лера села обратно. — Ладно, эмоции в сторону, ей от них не полегчает. Рассказывай по делу: куда положили, кто её ведёт?

— Частная клиника недалеко от центра. Ведёт Соломатина Вера Леонидовна, кардиолог, в профессии с девяносто восьмого года. Я её и выбирал, ещё на подъезде к Туле, по стажу выбирал, а не по картинкам на сайте. Палата одноместная, окно в парк. И я договорился, чтобы дежурная сестра звонила мне как минимум два раза в день в любое время, если что-то пойдёт не так.

— Оплатил?

— Да целиком, все десять дней вместе с палатой.

Лера кивнула и посидела молча, глядя мимо меня в тёмное окно. Ложка в её пальцах наконец успокоилась.

— Тогда следующий вопрос, и он у меня главный. Что ей туда нужно по-человечески? Не по медицинской части, а просто — чем ей там себя занимать десять дней подряд.

— Врач сказала, у них всё своё, вплоть до тапочек. Просила привозить настроение, его в аптеке не выдают.

— Вот настроение — это уже по моей части. — Она положила ложку на стол и взялась за телефон, набирая себе заметку большим пальцем. — В воскресенье еду с тобой, и тут даже не начинай.

— Я и не собирался. Наоборот даже.

— Сварю бульон, нормальный, на кости, потому что больничную еду я себе представляю.

— Лер, ничего не нужно, там частная клиника, кормят хорошо.

Она задумалась.

— Тогда кружку возьмём человеческую, а то у них там или пластик, или эмаль щербатая. Что она любит из сладкого?

— «Коровку». Только приготовься заранее: она обязательно ворчать будет, что ты зря возилась и что у неё всё есть.

— Пусть ворчит на здоровье, я не обижусь. Завтра «Коровку» купить нужно будет.

Она подвинула ко мне тарелку, разогретую уже по второму разу, и подпёрла щёку ладонью.

— Слушай, у меня мысль. Выпишут её — давай заберём сюда. Комната внизу пустует, там и санузел рядом, и лестница не нужна. Пожила бы у нас, окрепла, откормили бы её по-человечески. Я совершенно серьёзно предлагаю.

Я положил вилку. Отвечать надо было честно, а честный ответ у меня был готов ещё до конца её фразы.

— Не поедет она, Лер. Её из Дубков можно вывезти разве что вместе с домом и огородом, а Маркиза придётся везти отдельным рейсом. Я её сегодня в больницу уговаривал минут двадцать, а это, между прочим, десять дней, а не переезд навсегда. Дом её и держит на свете. Забери её оттуда — и через неделю она завянет хуже своей герани.

— Понимаю. — Она вздохнула. — Значит, будем ездить к дому. Ешь, остыло уже дважды.

В одиннадцатом часу позвонила дежурная сестра: устроилась, поужинала, давление сто шестьдесят два, снижаем плавно, сейчас спит. Я сказал спасибо, положил телефон экраном вниз и впервые за день поел по-человечески.

В субботу без пяти восемь у ворот коротко посигналила «Газель».

Толян сидел за рулём в рабочей куртке, у окна Мишка, а между ними Никита — зажатый с двух сторон и по этому поводу очень серьёзный. В кузове лежали сваренные секции, стянутые ремнями, поверх них мои отобранные доски и ящик с крепежом.

— Принимай технику. — Толян спрыгнул с подножки и потянулся. — Ехали, между прочим, с образовательной программой. Мишка всю дорогу объяснял Никите, как надо обращаться с инструментом. Никита всю дорогу молчал. Я считаю, педагогика состоялась.

— Он не молчал, он вникал, — сказал деловито Мишка.

— Вникал он. Ты бы себя послушал со стороны, я чуть в кювет не ушёл от твоих лекций.

Разгружали вчетвером. Секции из профильной трубы весили немало, и углы врезались в ладони даже через перчатки. Никита хватался за самый тяжёлый край раньше всех — зарабатывал место в бригаде. Точку под вольер мы разметили заранее, в дальнем углу двора между сосной и забором. Тень туда приходит после полудня.

Барон принял в стройке живейшее участие. Обнюхал персонально каждую доску, одобрил ящик с саморезами, а потом улёгся точно на натянутый разметочный шнур. Я его сдвинул. Он перешёл и лёг на рулетку. Чутьё на самое нужное место у этого пса инженерное, хоть в отдел планирования бери.

— Слушай, а он в курсе вообще, что это ему строят? — спросил Мишка, доставая рулетку из-под собачьего бока.

— Он в курсе, что происходит интересное, — сказал я. — Остальное узнает при заселении.

— Да всё он понимает, — Толян распустил ремни на секциях. — Он у нас технический надзор. Палыч наш дворовый. Палыч, правда, рулетку не прячет.

Ямы под стойки прошли садовым буром, Никита докапывал и трамбовал. На первой же секции случился спор про уровень.

— Да ровно стоит. — Мишка отступил на шаг и прищурился. — По глазу видно.

— По глазу у него видно. — Толян приложил уровень, и пузырёк уехал к краю. — Вот твой глаз, любуйся. По глазу будешь дома полки вешать. А тут объект, и заказчик вон лежит, приёмку никто не отменял.

— Так он же не пожалуется.

— Он не пожалуется, он не заселится. И будешь потом шефу объяснять, почему Барон апартаменты стороной обходит.

Стойку переставили. Я работал и большей частью молчал. Руки жили здесь, держали щиты, подавали ключи и придерживали доски под рез, а голова сидела в Туле, в палате с тополями, и возвращалась только на команды «держи» и «подай». Толян это, разумеется, заметил ещё на разгрузке. Расспрашивать не стал, зато с утра держал меня в работе плотно, будто у него в блокноте была расписана моя занятость по минутам.

— Держи вот тут и не отпускай, — говорил он, подсовывая мне очередной щит. — Отпустишь — придавит обоих, а мне потом бумаги оформлять.

Около одиннадцати позвонила дежурная сестра: Зинаида Павловна под наблюдением, спала хорошо, давление сто пятьдесят два на девяносто, капаем по схеме. Я поблагодарил и постоял с телефоном у забора чуть дольше, чем требовал разговор. Сосны шумели, за спиной визжал шуруповёрт.

Толян слышал мой разговор, но снова ничего не сказал.

Только к обеду выдал мне под персональную ответственность самый кривой участок настила, где доски приходилось подгонять по месту, и я час занимался исключительно миллиметрами. Умнее любой психотерапии, и главное — бесплатно.

Обедали во дворе, у мангала. Крылья с вечера замариновала Лера, еще до моего приезда, невзирая на мой героический план накормить бригаду бутербродами, и мне осталось их только не сжечь. Справился на четвёрку с минусом: два крайних вышли угольками, и я списал их в невозвратные потери, пока никто не видел.

Лера вынесла хлеб, овощи, кувшин лимонада и стопку салфеток, посидела с нами полчаса. Оглядела стройплощадку с видом приёмщика от инвестора.

— Отдельный вход, настил из дерева, вид на сосны, — перечислила она. — У меня знакомая в Москве студию снимает хуже этого, и не жалуется. Ген, а ты уверен, что собаку туда пускать надо? Может, сразу на аренду выставим.

— Он платить будет охраной, — сказал Толян.

Никита при Лере ел аккуратно, держал локти по стойке смирно и отвечал полными предложениями. За весь обед сказал слов двадцать, из них половина «спасибо».

— Завтра на рассвете на Оку, — объявил Толян чуть позже, обгладывая крыло. — Телефон выключаю с вечера, предупреждаю официально. Сломается что — чините сами, я на связи с лещами.

— А если лещи не клюнут? — спросил Мишка.

— Тогда я на связи с термосом. Тоже уважаемый собеседник.

К семи вечера вольер стоял: настил из сороковки, глухие щиты с ветреной стороны, сетка на солнечную. Толян лично подёргал каждую доску и удовлетворенно кивнул.