Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 17

— Сколько там? — спросила бабушка.

— Много, ба. Ты Микардис сегодня пила?

— Пила… — Она задумалась, и сама эта задумчивость была ответом. — Или нет. Утро такое вышло, всё из рук валилось. А после неё уж не до таблеток, я всё сидела тут, думала…

— Понятно. — Я присел перед ней на корточки и взял её руки в свои. Холодные были руки. Теперь и у неё — как из погреба. — Слушай меня. Собираемся и едем в клинику. В Тулу. Прямо сейчас.

— Да куда ехать-то. — Она даже попыталась выпрямиться. — Полежу, и пройдёт. Давление у всех, вся деревня с давлением живёт. В понедельник фельдшерица приедет, я ей скажусь.

— До понедельника два дня.

— И что ж, что два. Я, чай, не сахарная. У меня Маркиз некормленый останется. И что я там скажу, в клинике твоей? Приехала бабка с давлением? Засмеют и домой отправят.

Она перечисляла, а я слушал и видел: перечисляет она от страха. Больница для её поколения — место, откуда возвращаются не все, и торговалась она сейчас в первую очередь со своим страхом, я шёл довеском.

— Бабуль. — Я дождался, пока она посмотрит мне в глаза. — У меня на всём белом свете один родной человек. Один. Он сейчас сидит передо мной с давлением под двести и торгуется. А я переговорщик, бабуль. Я торговаться умею, я этим полжизни на хлеб зарабатывал. Этот раунд ты мне проиграешь. Собираемся.

Она смотрела на меня долго. Потом губы у неё дрогнули, и она махнула рукой: сдаюсь, мол, ирод, делай что хочешь.

— Кофту тогда достань. Синюю, в шифоньере. И платок другой подай, васильковый, в комоде сверху. В этом я растрёпа растрёпой, куда я в город такая.

— Вот это разговор, — сказал я и пошёл к шифоньеру.

Сборы заняли минут двадцать, из которых пятнадцать ушло на документы.

Паспорт с полисом, по бабушкиным сведениям, лежали «в комоде, в верхнем, где бельё». В верхнем нашлись открытки, моток шерсти, квитанции за свет, сколотые булавкой, и пузырёк корвалола. «Тогда в серванте, за посудой, я перекладывала». За посудой стояла жестянка из-под чая с пуговицами. Бабушка сидела на стуле, командовала направлениями и расстраивалась на себя, а я ходил по горнице челноком и уговаривал её не вставать.

Нашлись документы в шкатулке с серьгами, на дне, под парадным телефоном с одним контактом. Паспорт, пожелтевший полис сложен до мягкости. Вся её оборона хранилась в одном месте: связь со мной и бумаги на себя.

— Ну да, — сказала бабушка, увидев шкатулку. — Точно. Сама ж и убрала, чтоб всё вместе. Голова садовая.

— Голова у тебя нормальная. Система хранения: всё ценное в одну корзину.

Таблетки со стола я сгрёб в пакет скопом, вместе с коробкой, в которой она их держала, — в клинике разберутся, что она пьёт и чего не допивает. Туда же поехали тапочки, тёплый платок «на вечер, там же кондиционеры эти», очки и початый кулёк карамелек, который бабушка велела взять «врача угостить». Спорить я не стал. Врача так врача.

Маркиз слез со шкафа на середине сборов, оценил обстановку и принялся путаться под ногами с воплями. Я насыпал ему корма с горкой, налил две миски воды и выставил в сенях третью, про запас.

— Людке скажи, — велела бабушка, повязывая перед зеркалом васильковый платок. Узел ей не давался, руки не слушались, и я завязал его сам. — Она у Маниных с четверга гостит. Пусть кота покормит и цветы польёт. Ключ под крыльцом, она знает.

— Скажу. Номер Люды есть. Я и сам заеду, если что.

Я взял её под локоть, и мы пошли: через сени, где она мимоходом тронула рукой пустую вешалку, мимо грядки с клубникой. До калитки было метров тридцать. Шла она мелко, вцепившись в мой рукав, и на этих тридцати метрах я прочувствовал каждый её год.

Помог ей сесть в машину. Ремень она поискала рукой и не нашла. Я перегнулся и пристегнул её сам, и она не спорила и не командовала. Это молчание испугало меня хуже цифр на тонометре.

Я обошёл капот, сел, завёл двигатель. Дом смотрел на нас окнами, из-за занавески в горнице торчала рыжая наглая морда: Маркиз занял наблюдательный пост.

— Скоро вернёмся, — сказал я то ли коту, то ли ей, то ли себе.

— Вернёмся, — согласилась бабушка и сложила руки на пакете с тапочками, как складывают на коленях самое ценное.

Я развернулся на пятачке у калитки и повёл машину по грунтовке — теперь бережно, объезжая колдобины, полчаса назад брал напролом. Бабушка держала пакет обеими руками и смотрела в боковое окно на свой дом, пока он не скрылся за поворотом. Дальше пошли поля.

На асфальте я прибавил. Указатель на Тулу мелькнул синим, стрелка легла правее разрешённого, но спорить со мной в этой машине было некому.

Глава 8

В Тулу мы въехали в третьем часу.

Первый городской светофор поймал нас на длинном красном, и я полез в телефон. Бабушка сидела тихо, держала на коленях пакет с тапочками и смотрела в окно на пятиэтажки. За всю трассу она произнесла фраз пять, и все пять сводились к одному — веди, не отвлекайся, я в порядке. В порядке она не была, это мы оба понимали и вслух не обсуждали.

Поиск выдал десяток платных клиник с кардиологией. Сайты у всех одинаковые: белые халаты, улыбки в тридцать два зуба, «индивидуальный подход» жирным шрифтом. Витрину я пролистывал не читая и сразу открывал вкладку «Наши врачи». Вот там начиналась польза — фамилии, стаж, категория, где учились. В третьей по счёту клинике нашлась кардиолог Соломатина Вера Леонидовна, высшая категория, в профессии с девяносто восьмого года. Человек, который двадцать восемь лет слушает чужие сердца, повидал всё, что эти сердца умеют вытворять. Её я и выбрал.

По ходу дела я поймал себя за руку. Выбирал я быстро, по цифрам, срезая упаковку — этим же манером я в прошлой жизни отбирал аудиторов под сделку, от которой зависел завод на пять тысяч человек. Теперь главный тендер моей жизни назывался «куда везти бабушку». Растём, Геннадий Дмитриевич. Вверх ли — вопрос открытый, но растём.

Светофор мигнул зелёным. Бабушка молчала, и от этого молчания я давил газ сильнее, чем требовали знаки.

Звонил я с громкой связи, не съезжая с проспекта.

— Кадриоцентр, добрый день, — отозвался молодой заученный голос. — Чем могу помочь?

— Добрый день. Мне нужна запись к кардиологу на сегодня. К Соломатиной Вере Леонидовне.

— На сегодня, к сожалению, никак. Ближайшее окно — среда, десять сорок.

— Подскажите, как вас зовут?

— Ольга.

— Ольга, теперь послушайте меня, я коротко. Я везу к вам пожилую женщину, ей за семьдесят. Давление сто девяносто шесть на сто четыре. Мерил сам, дважды, на обеих руках, разница в пределах погрешности. Мы будем у вашего крыльца минут через десять. Запись мне не нужна, расписание я уважаю. Прошу одного: пусть на неё посмотрит любой дежурный врач. Дальше пусть решает он.

В трубке стало тихо. Потом заклацала клавиатура.

— Подъезжайте. У Веры Леонидовны как окошко будет — она спустится. Возьмите паспорт. Примет дежурный кардиолог.

— Уже везу. Спасибо, Ольга, вы очень помогли.

Я нажал отбой большим пальцем, не отрывая глаз от дороги, и только на следующем перекрёстке сообразил, каким голосом всё это проговорил. Голос был старый, из прежней жизни. Он звучал вежливо и негромко и не оставлял собеседнику развилок. Я разговаривал им с советами директоров, с людьми, чья подпись двигала суммы в девять нулей, и он ни разу меня не подвёл. Сегодня им пробили окно в четырнадцать тридцать у тульского кардиолога. Занятие для инструмента мелковатое, зато дело, ради которого он сегодня работал, было покрупнее всего, что я им делал раньше.

— Неловко-то как, — сказала бабушка, не поворачиваясь от окна. — Люди по записи сидят, ждут своей очереди. А мы поперёк, как начальство какое.

— Бабуль, у них дежурный для того и заведён. Его работа в этом и состоит: смотреть тех, кому до среды не дотерпеть. Да и клиника же платная. В районной сказали бы, что нужно скорую вызвать да и все. А приедет ли она — тот еще вопрос.