Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 15

— Дольше всего едет то, что лежит ближе. Закон природы. Бутерброд в руку дать?

— Дать. И кофе перелей, умоляю.

Я перелил кофе в термокружку, собрал бутерброд с сыром и подал ей то и другое, как подают инструменты хирургу. Барон лежал под столом и следил за перемещением сыра с глубоким личным интересом. Рядом с ним на кухне стояла белая тишина, и Лерино утро я видел обычными глазами, без подсветки: собранная, злая на логистику, красивая.

— Ключи не видел? — Она охлопала себя по карманам.

— Во вчерашнем жакете. В сером.

— Что бы я без тебя делала. — Ключи действительно нашлись в сером жакете, она куснула бутерброд и посмотрела на меня поверх него. — Так. Завтра у тебя стройка века, я помню. А воскресенье моё. Наше. Ты обещал, у меня записано.

— Воскресенье забронировано.

— Смотри мне. Если твой Толян позвонит в воскресенье про какой-нибудь лонжерон…

— Толян в воскресенье рыбачит. Он будет абонент не абонент.

Она засмеялась, чмокнула меня в щёку, мазнув помадой, стёрла помаду большим пальцем и уехала. Ворота выпустили её машину и доехали до упора. Барон проводил её вдоль забора до поворота и вернулся с докладом: уехала штатно, преследования нет.

Дом затих.

Я налил вторую кружку и постоял у окна. Шло обыкновенное июльское утро, в саду возились птицы, на столе остывали крошки от бутерброда.

Толяну я позвонил в девятом часу, по-деловому.

— Докладываю, — сказал он вместо приветствия. — Секции докручены все, стоят за боксом, укрытые. «Газель» забираю у Крылова сегодня после смены, ключи со страховкой отдаёт лично. Завтра в восемь я у твоих ворот.

— Пацаны?

— Мишка с Никитой предупреждены, явка обязательная, двойной оклад Галина Петровна провела. Слушай, а Барон вообще в курсе, что ему жилплощадь строят? Ордер смотровой выдали?

— Он вчера сходил на место и всё обнюхал. Считай, подписал акт приёмки котлована.

Посмеялись, договорились на восемь. Я устроился с ноутбуком на террасе — по опциону с Орловым висели бумаги, которые я обещал отцу разобрать до выходных, — и день выходил расписанным до самого вечера, плотно и приятно.

Расписания хватило на полтора часа.

Бабушка позвонила в начале одиннадцатого.

Телефон у неё особенный, с одним контактом, и звонит он редко — она бережёт его, как парадный сервиз. Я увидел на экране «Бабушка» и снял трубку с лёгким сердцем, ожидая разговора про клубнику и Маркиза.

— Гена. — Голос я узнал со второго слова, и легче от этого не стало. Слова она выговаривала по одному, старательно, будто несла полный стакан и глядела под ноги. — Приедь ко мне.

— Ба, что случилось?

— Приедь. Я тебя жду.

— Ты здорова? Хоть это скажи.

— Жива я, жива. Остальное не по телефону. — Пауза, и совсем тихо: — Ты только не гони. Дорога дальняя.

И положила трубку.

Я посидел секунду с телефоном в руке. «Не по телефону» — это были мои слова. Я сам ей их вбивал: никаких имён в трубку, никаких подробностей, что серьёзное — только глаза в глаза. Она тогда отмахивалась: до чего дожили, родному внуку слова не скажи. А сегодня исполнила инструкцию до запятой.

Значит, беда пришла по моей части.

Дальше помню кусками. Ноутбук остался на террасе раскрытым — опцион мог подождать сколько угодно. Ключи, кроссовки, Тимуру через забор: пригляди за псом, вернусь поздно. Барон сунулся со мной к калитке, и я впервые сказал ему «нельзя» таким голосом, что он сел.

Трасса взяла меня в работу и немного привела в чувство. Руки делали своё: разгон, обгон, притормозить, пропустить, снова разгон. По симферопольке стадами шли фуры. Под Серпуховом меня прижал к отбойнику самосвал, я ушёл от него по обочине и даже посигналить забыл — некогда.

Голова тем временем перебирала варианты, без спроса и без всякой пользы. Упала. Сердце. Давление, скорая, соседи. Печку исключаем, июль. Маркиз? Случись что с котом — она бы плакала, а голос был сухой и собранный. Крыша. Забор. Люда со своим сватовством — нет, про Люду она сказала бы прямо, ещё и с удовольствием.

Ни один вариант не объяснял главного. Она соблюла протокол. Человек, у которого всю жизнь беда означала охнуть в трубку и выложить всё разом, с именами, сказал мне четыре слова и отключился.

Страх не успеть сидел под ложечкой всю дорогу, холодный и знакомый. Я его уже возил в себе однажды, в другой жизни. Чем тогда кончилось, вспоминать я не стал — не за рулём.

Сто с лишним километров я сделал за час с небольшим, а грунтовку до деревни прошёл, не сбавляя, расплачиваясь подвеской за каждую колдобину. Прости, «Киа». Потом отработаем.

Калитка была не заперта.

Бабушка открыла дверь раньше, чем я дошёл до крыльца, — слышала машину. Открыла сама, стояла на ногах, держась рукой за косяк, и меня отпустило на четверть: ходит. На остальные три четверти отпускать было рано. Лицо у неё сделалось серое, как несвежая штукатурка, платок сидел криво — а она у меня и к почтальону выходит при полном параде. Губы шевелились раньше слов, будто она про себя договаривала что-то давно начатое.

— Приехал, — сказала она. — Быстро ты. Гнал?

— По холодку ехал, как велено. Ба, что?

— В дом иди. Не через порог же разговаривать.

В горнице я первым делом увидел стол. На нём стояли две чашки. Её, с васильками, — полная почти до краёв, чай в ней остыл до полной черноты. И гостевая, из серванта, из парадных. Та была выпита наполовину, и на кайме остался бледно-розовый след помады.

Гости у бабушки бывают какие угодно, только не такие, что красятся к девяти утра.

Маркиз обнаружился на шкафу. Рыжий, взъерошенный, он сидел между коробок и смотрел на меня сверху круглыми жёлтыми глазами. Обычно этот кот выходит мне навстречу раньше бабушки и ввинчивается в ноги штопором. Сейчас он даже ухом не повёл. Дом сегодня кого-то принимал, и гость коту не понравился настолько, что он до сих пор держал оборону на высоте.

Я, дурак, ещё и горницу просканировал по стенам — надежда на эмоциональное эхо. Пусто, разумеется. Шлейф живёт полчаса, час от силы, а тут прошло больше двух. Аналитик прибыл к шапочному разбору и развёл руками.

Бабушка прошла к столу и села на свой стул — по частям, придерживаясь за столешницу. Я сел напротив и отодвинул гостевую чашку подальше от себя.

— Кто приезжал, ба?

Она подняла на меня глаза, и я прочитал её в упор, как следует. Основой лежала вязкая мутная серость — так фонит вымотанный до дна человек. Сквозь серость шли частые дрожащие иглы ледяной сини, и на языке у меня стало холодно от привкуса мокрого железа. В самом низу, под всем этим, теплился янтарь — она была рада мне, что я приехал, — и к янтарю подмешивалась старая горькая лекарственная нота, которую я знаю у одиноких стариков. Держало её одно упрямство, и упрямства этого оставалось немного. Я подвинул к ней сахарницу, чтобы занять руки хоть чем-нибудь.

— Фифа твоя приезжала, — сказала бабушка. — Бывшая. Утром, часов около девяти. Я на крыльце стояла, половик вытряхивала. Слышу, машина по нашей улице идёт, и по звуку понятно, что не почта и не Петрович на тракторе. У нас в такое время машин не бывает, откуда им взяться. Разве что Манька со своей палкой до магазина проковыляет и назад. Выглянула за калитку — стоит здоровенная чёрная машина и блестит так, что глазам больно. И вылезает из неё она. На каблуках. У нас же третьего дня дождь прошёл, грязь до щиколотки, а она в этих своих шпильках, ты подумай.

— Кто она, ба?

Спрашивал я зря. Ответ у меня сложился ещё на здоровенной чёрной машине, «моей фифе» и вопрос я задал только затем, чтобы ошибиться. Под ложечкой опять стянуло холодом, который я вёз с собой от самого дома.

— Да эта. Которую ты привозил тогда, летом. — Бабушка пожевала губами, вытаскивая имя, и вытащила. — Маргаритой назвалась. Рита. Она ещё у Маниных с козой фотографировалась, в белом платье. Коза ей подол жевать взялась, а она визжала так, что у меня чуть стёкла не полопались. Забыл, что ли?