Пять секретов врача-попаданки (СИ), стр. 9

Кажется, примерно в том же направлении двигались и мысли самого академика.

— Ежели, как вы и предполагаете, речь идет о преступлении, то ваш преступник не слишком разборчив в средствах и не очень умен. Говорили ли вы кому-нибудь о своих предположениях?

— О, да, — горько ответил за меня доктор Захаров, — всё семейство господина графа уже в курсе этого. И разумеется, они подобным предположением оскорблены.

Но академик, кажется, был не склонен разделить его сожаление. Напротив, он снова одобрительно кивнул.

— В таком случае будем надеяться, что этот преступник еще и труслив. И ваши действия заставят его остановиться. Ну, а для того, чтобы подтвердить или опровергнуть эту теорию, мы проведем необходимые исследования.

— Исследования? — не поверил Василий Петрович. — Но, помилуйте, Илья Васильевич, это же бросит тень подозрения на очень уважаемых людей!

— Дорогой коллега, если вы им не скажете об этом сами, то откуда им будет об этом узнать? Чтобы провести исследование, мне потребуется только некоторое количество урины вашего пациента и несколько его волос, — тут он снова посмотрел на меня. — Знает ли барышня, что я с этим собираюсь делать?

— Полагаю, вы собираетесь провести пробу Марша. А может быть, и пробу Рейнша, — а вот это я произнесла не слишком уверенно.

Да, оба этих метода уже были известны мировой науке. Но знали ли о них в России? Но ни одна из этих фамилий не удивила Буяльского.

— Вы совершенно правы, мадемуазель! — он не мог скрыть своего восхищения. — Так что, я полагаю, уже совсем скоро мы будем знать ответ на ваш вопрос.

Глава 12

— Признаться, я чувствовал себя двоечником, — грустно сказал Василий Петрович, когда Буяльский уехал. — Ужасно стыдно и весьма неприятно осознавать, что в части знания современной медицинской науки я настолько слаб.

— Но это вовсе не так! — попыталась я его успокоить. — Вы просто не изучали особо вопросы токсикологии. Вероятно, в этом не было необходимости. А знать всё невозможно. И это не отменяет того, что вы замечательный врач.

Но он был настолько расстроен, что мои слова действия не возымели.

— Я проиграл вам по всем статьям, — признал он. — А ведь вы еще даже не сестра милосердия!

Пожалуй, с демонстрацией собственных знаний я изрядно переборщила. И теперь мне нужно было как-то это объяснить.

— Я просто очень любознательна. А когда я решила стать сестрой милосердия, то поняла, что если я действительно хочу оказывать больным реальную помощь, то мне нужно как можно больше читать специальной литературы и наблюдать за действиями врачей.

— Но от сестры милосердия не требуется ничего особенного! — возразил он. — Лишь делать то, что просит врач, и ухаживать за больными.

— То есть вы считаете, что на большее мы неспособны? — почти обиделась я. — И мы не можем ни лечить, ни заниматься наукой?

Он рассуждал вполне стандартно для человека этого времени. Но как же непросто мне было это принять!

— А ваши мечты настолько смелы? — он чуть смутился. — Нет-нет, лично я не считаю, что женский ум уступает мужскому. Но вы же понимаете, Анна Михайловна, что невозможно стать врачом, не получив соответствующего образования?

Теперь уже вздохнула я. И, наверно, в этом вздохе было столько горькой обиды, что Захаров торопливо продолжил:

— Анна Михайловна, ну подумайте сама, для чего вам всё это? Даже если бы женщины имели возможность поступать в университеты, неужели вы полагаете, что выдержали бы пять, а то и шесть лет учебы? Знаете ли вы, что из той группы, в которой учился я, едва ли половина студентов окончили университет? Кто-то не выдерживал работы в анатомическом театре, для кого-то непреодолимым препятствием стала латынь.

О, мой собеседник сильно бы удивился, узнай он, насколько хорошо я знала латынь! И сколько научных трудов я написала после окончания университета!

Но такая информация не вписалась бы в систему координат доктора Захарова. Мужчины этого времени были к ней не готовы.

— Предназначение женщины совсем в другом, — принялся убеждать меня он. — Быть женою и матерью — это не подлинное счастье? Я даже не уверен, что вы поступили правильно, решив пойти на курсы сестер милосердия. Это тяжелый труд, и он мало подходит такой молодой и красивой девушке, как вы.

Говоря это, он покраснел. Должно быть, он полагал, что сделал комплимент. Но я отнеслась к его словам совсем по-другому.

— Возможно, однажды женщинам всё-таки разрешат учиться в университетах, — сказала я.

— Д-да, разумеется, — ответил Василий Петрович, но его голос выдал его сомнения.

Так что в этот вечер мы с ним расстались без особой приязни, оставшись каждый при своем мнении.

Из Петербурга семейство графа Туманского вернулось поздно. Так что большую часть вечера мы с Георгием Николаевичем провели вдвоем. Он чувствовал себя чуть лучше, и это радовало меня. Может быть, предпринятые мною меры предосторожности всё-таки дали результат.

Он попросил меня почитать ему что-нибудь, и я выбрала «Записки» генерала Ермолова. Визит академика мы почти не обсуждали — я решила отложить это до того момента, как появятся результаты исследований.

Зато в разговор о Буяльском на следующий день меня вовлек князь Муромцев. Я зашла в комнату, служившую библиотекой, чтобы вернуть в шкаф мемуары Ермолова, и застала там племянника графа.

Он не без любопытства посмотрел на книгу, что я держала в руках, но быстро понял, что это предмет отнюдь не моих увлечений, и потерял к ней интерес.

— Могу ли я узнать, к каким выводам пришел посещавший вчера дядюшку врач из Мариинской больницы?

Я с трудом удержалась от желания сказать, что это не просто врач, а светило петербургской медицинской науки.

— Он был весьма осторожен в суждениях. Сначала он решил провести некоторые анализы. Но он, конечно, сообщит о своих выводах в ближайшее время.

Я надеялась, что пока этого будет достаточно, чтобы удержать преступника от причинения дальнейшего вреда хозяину дома.

— Мне жаль, что нас вчера не было дома. Я хотел бы лично поговорить с этим доктором. Но я надеюсь, мадемуазель Ларина, вам не пришло в голову заявить ему о ваших в высшей степени возмутительных подозрениях?

Он впился в меня взглядом, а я попыталась как можно спокойнее покачать головой, позволив ему истолковать этот жест так, как ему хотелось.

— Ну, что же, я рад, что вы стали проявлять благоразумие, — одобрительно кивнул он.

Знал бы он, что уже завтра я должна была явиться в Мариинскую больницу, дабы лично узнать результаты проведенных академиком анализов. Но я предпочла, чтобы он пока оставался в приятном неведении.

И в понедельник, взяв выходной (я сослалась на необходимость посещения курсов сестер милосердия) я отправилась в Петербург.

Мариинская больница «для бедных, содержимых и лечимых безденежно» основанная императрицей Марией Федоровной в самом начале девятнадцатого века, располагалась на Литейном проспекте. Я доехала до нее на омнибусе. И когда я подошла к величественному зданию светло-желтого цвета с величественными белыми колоннами, то сердце мое взволнованно застучало.

Глава 13

У стоявшего на крыльце мужчины я спросила, где я могу найти академика Буяльского, и он объяснил мне, как найти кабинет Ильи Васильевича.

— Да-да, войдите!

Я переступила порог, и Илья Васильевич, поприветствовав меня, указал мне на стул, стоявший подле стола. Его кабинет был не слишком просторным, но светлым. И хотя вся мебель была простой, здесь было довольно уютно.

Мне показалось, что что-то в поведении академика неуловимо изменилось. Он не улыбался и выглядел сосредоточенным и даже обеспокоенным. Впрочем, это могло быть вовсе не связано с тем вопросом, по которому я пришла — сегодня он был на работе и наверняка устал.

Кто-то еще заглянул в кабинет, но Буяльский резко сказал, что он занят. И я поняла, что его беспокойство касается всё-таки тех анализов, которые он должен был провести. И сразу напряглась.