Пять секретов врача-попаданки (СИ), стр. 7

Я растерялась, не зная, что сказать. И кажется, доктор Захаров был смущен не меньше.

— Георгий Николаевич, мне кажется, вам не стоит слишком серьезно относиться к тому, что сказала Анна Михайловна. Она, как и всякая барышня, весьма впечатлительна. Нет никаких оснований утверждать, что речь идет именно об отравлении. Тем более, об отравлении селеном.

Граф посмотрел на меня, и я вынуждена была признать:

— Да, ваше сиятельство, боюсь, что выявить отравление селеном не представляется возможным.

Наука этого времени еще не научилась этого делать. И использование такого изощренного способа убийства должно было указывать на весьма умного и эрудированного человека. И на эту роль не подходили ни сестра, ни племянницы графа. Ни одна из них не производила впечатления человека, интересующегося современными научными достижениями, особенно в области химии.

Значило ли это, что на жизнь графа покушался его племянник?

Глава 9

Несмотря на то, что вопросы его сиятельства привели меня в замешательство, я была рада, что он слышал наш разговор и знал, что, кажется, кто-то покушался на его жизнь. Предупрежден значит вооружен.

И я надеялась, что раз преступник тоже узнал, что о его действиях стало известно всем в этом доме, это удержит его от повторного шага в том же направлении.

Но вот доктор Захаров думал по-другому. Он попросил меня проводить его, и я поняла, что он захотел поговорить со мной наедине. Я набросила на плечи плащ и вышла на улицу вместе с Василием Петровичем.

— Дорогая Анна Михайловна, я не хотел бы, чтобы вы подумали, что я осуждаю ваши действия, но… — он растерянно замолчал, должно быть, подбирая слова, которые не должны были меня обидеть, — но я хотел бы предостеречь вас от того, чтобы вы предпринимали что-либо, не советуясь со мной.

— Вы говорите сейчас о графе Туманском или о мадемуазель Муромцевой? — спросила я.

— Я говорю об обоих, — вздохнул он. — Поверьте, я ничуть не сомневаюсь, что вы руководствовались самыми лучшими намерениями, но…

— По-вашему, доктор, мои действия причинили кому-то вред? — признаться, я почувствовала обиду.

— Нет-нет, — он тут же пошел на попятную, но я видела, что на самом деле он думал по-другому, — но, согласитесь, Анна Михайловна, что Георгию Николаевичу совсем не стоило знать о ваших домыслах. Лишнее беспокойство уж точно не пойдет ему на пользу.

— Ну отчего же? — запальчиво возразила я. — Теперь он хотя бы будет осторожен и не станет пить или есть то, что принесли ему другие.

Захаров укоризненно покачал головой.

— Я бесконечно уважаю вас за желание помочь, но иногда желая сделать как лучше, мы лишь причиняем вред. Я рад, что медицина заинтересовала вас настолько, что вы стали читать дополнительную литературу помимо той, которая рекомендуется вам на курсах. Но такие разрозненные знания не позволяют делать правильные выводы, что, как я полагаю, и случилось с вами. Вы слишком впечатлились прочитанной в журнале статьей, и она так сильно повлияла на вас, что вы не удержались и вообразили, что встретили описанный случай в своей практике.

Разрозненные знания? Сумбур в голове? Да за кого он меня принимает? За впечатлительную барышню, не способную сделать правильных выводов?

Я едва не высказала ему всё это вслух. Но вовремя спохватилась. В этом времени я ведь как раз и была впечатлительной барышней, которая, по мнению окружающих, лишь начинала свой путь в медицине.

Но и согласиться с ним я не могла.

— Простите, Василий Петрович, но я уверена в своих выводах. И если бы я промолчала, а потом случилось что-то страшное, то я никогда не простила бы себе этого.

— Ну, что же, Анна Михайловна, если вам так будет легче, то я готов одобрить это ваше действие. Но я всё же попрошу вас не запугивать более его сиятельство. Это пойдет на пользу и вам самой — боюсь, если вы еще раз обвините его родных в злом умысле, они настоят на том, чтобы заменить вас другой сиделкой.

Я нахмурилась, но возражать не стала. Мне и в самом деле нужна была эта работа и конфликтовать с семейством графа я не могла.

— Как вам будет угодно, Василий Петрович, — холодно сказала я.

Он посмотрел на меня с улыбкой.

— Прошу вас, не обижайтесь, Анна Михайловна! И чтобы подбодрить вас, я скажу, что весьма впечатлен вашим умением зашивать раны. Честное слово, я и сам не сделал бы этого лучше.

Я почувствовала, что мои щеки запылали. Мне была приятна его похвала. Однако он тут же предпочел добавить в мёд ложку дегтя.

— Однако в следующий раз, пожалуйста, не стесняйтесь вызывать меня даже посреди ночи. Да, сейчас всё обошлось, но только представьте себе, что могло случиться, если бы вы ошиблись! Ваша квалификация еще недостаточно высока, чтобы вы могли позволить себе рисковать здоровьем пациентов.

Да знал бы он всю правду о моей квалификации! Ах, как я жалела сейчас, что не могла ее ему открыть!

Хотя даже если бы я сделала это, он наверняка счел бы меня сумасшедшей.

— Я поняла вас, Василий Петрович.

— Надеюсь на ваше благоразумие, Анна Михайловна! И мне хотелось бы верить, что вы произведете благоприятное впечатление на академика Буяльского, который написал мне, что сможет посетить его сиятельство в ближайшую субботу.

Это была хорошая новость. Может быть, хотя бы господин Буяльский отнесется к моим словам с большей серьезностью?

Его визит должен был состояться через три дня, и всё это время я намеревалась провести рядом с графом, дабы не дать кому бы то ни было возможности ему навредить. Поэтому почти целыми днями я сидела в его комнате.

И ничего подозрительного за это время не произошло. Но в пятницу вечером, когда Георгий Николаевич уже заснул, я взяла поднос с пустой посудой, чтобы отнести его на кухню. Но стоило мне сделать пару шагов, как я почувствовала сильное головокружение и едва успела прислониться к дверям, чтобы не упасть.

Это было так странно, что мне стало страшно. За все те месяцы, что я провела в теле Анны Лариной, я не испытывала ничего подобного. Так почему же это случилось именно сейчас, в доме графа Туманского?

Глава 10

Вместо того, чтобы отправиться с подносом на кухню, я зашла в свою комнату, что соседствовала со спальней его сиятельства. Мне требовалось подумать.

Я попыталась вспомнить, чувствовала ли я еще что-то странное, пока жила в этом доме. И поняла, что да, чувствовала, только почему-то не придавала этому значения.

У меня болела голова, но я связывала это с тем, что с тех пор, как я стала сиделкой Туманского, я почти не выходила на улицу, лишь изредка отлучаясь, чтобы навестить Лариных. Даже на курсах сестер милосердия у нас был двухнедельный перерыв.

А накануне за обедом я почувствовала тошноту. Но решила, что это сказалось переутомление, так как у меня не всегда получалось хорошо выспаться.

Но что, если всё это было не отдельными случайностями, а комплексом симптомов? От этой мысли меня бросило в дрожь. Значило ли это, что в моем организме тоже был яд? Но если так, то как он мог в него попасть?

Мы с его сиятельством питались раздельно, и я никогда ничего не пила и не ела из его посуды, даже если вдруг он совсем отказывался от еды, и я вынуждена была возвращать на кухню полные тарелки.

Неужели отравитель, которому я решила помешать, захотел вывести меня из игры? Но как бы ему удалось положить яд именно в те блюда, которые ела я?

Подумав, я поняла, что это было вполне возможно. Я следила за приготовлением еды для его сиятельства, но почти не обращала внимания на то, что ела сама. Еду для меня оставляли на кухонном столе, ибо я часто обедала или ужинала позже остальных. Так что кто угодно мог добавить что-то в мою тарелку.

Но ведь это было глупо! Неужели отравитель надеялся, что это сойдет ему с рук? Одно дело рассчитывать на то, что смерть старого графа Туманского могли счесть естественной из-за его тяжелой болезни. И совсем другое — убить двадцатилетнюю девушку. Особенно после того, как эта девушка уже заподозрила отравление.