Пять секретов врача-попаданки (СИ), стр. 12

Я занимала в этом доме некое промежуточное положение — и не барышня-дворянка, и не служанка. И Арине, которая была примерно моего возраста, эта заметная разница в нашем статусе, должно быть, не слишком нравилась.

— Ничего еще не решено, — возразила я. — Пока это просто блажь Веры Александровны. Да и что мне делать на том балу?

— А вот это ты, Аннушка, напрасно! — возразила Сидорова. — Почему бы себя и не развлечь, коль барышня предложила? Ты трудишься без выходных. Так разве не заслужила такого невинного удовольствия? Прежде-то, когда хозяйка была жива, и в этом доме балы бывали.

Я знала, что она говорила про жену графа Туманского. Та умерла несколько лет назад, но старые слуги часто вспоминали ее доброту.

— Вот уж хозяйка так хозяйка была, не в пример Татьяне Николаевне, — продолжала кухарка. — Уж никогда не забывала по большим праздникам нам прибавку к жалованью дать. И разговаривать с нами не считала зазорным. Тогда-то сестра Георгия Николаевича вела себя тише воды ниже травы. А сейчас ишь, волю взяла, как его сиятельство-то слёг, всё под себя подмяла.

— А что же, детей-то у их сиятельств не было? — полюбопытствовала Дашутка.

— Дочка могла бы быть, да умерла при родах, — Таисья Савельевна сокрушенно вздохнула. — Доктора тогда дома не оказалось, поздно пришел, а графиня тяжело от бремени разрешалась. После этого деток у нее быть уже не могло. А вот кабы девочка-то была жива, так не слетелись бы сейчас племянники да племянницы, словно воронье, как только про болезнь его сиятельства прознали.

Она впервые при мне высказалась столь нелицеприятно о родственниках графа, и сама смутилась от этого.

— Нет, все они по-своему неплохие люди. Да только, должно быть, каждый из них думает про то, что ему от его сиятельства достаться может.

— Вот уж не думаю, что князю Муромцеву что-то корыстное от его дядюшки нужно, — возразила Арина. — У него у самого и титул есть, и имение.

— Да разве я его в чём упрекаю? — хмыкнула кухарка. — Да только Георгий Николаевич шибко богат. А деньги разве кому лишними бывают?

За столом на несколько минут воцарилось молчание. Каждый, должно быть, подумал о своих финансах и мысленно согласился, что лишними не бывают.

А потом Дашутка предпочла вернуться к куда более интересной для нее теме бала-маскарада.

— А что же, там у гостей и впрямь лиц за масками не видать? Так ведь этак, поди, любой туда попасть может.

Наверно, она представила на таком балу себя, потому что на лице ее появилось выражение восторга. Впрочем, Арина тут же щелкнула ее по носу.

— Вот уж точно не любой! Ты вот хоть самое лучшее свое платье надень, в тебе под любой маской горничную узнают. Ты погляди, как Вера Александровна себя держит и с собой сравни. Нет уж, нам с барышнями не тягаться.

Говоря это, она бросила на меня выразительный взгляд. Должно быть, ждала, что меня обидят или расстроят ее слова. Но я сделала вид, что не услышала их. Я и сама слишком хорошо понимала, что я не ровня тем, кто привык бывать на таких балах.

В эту ночь я снова спала беспокойно. Утром должен приехать доктор Захаров. И сначала я сама должна буду рассказать ему то, что услышала от академика Буяльского. А потом уже Василию Петровичу нужно будет поговорить с его сиятельством и членами его семьи. Интересно, что они скажут на это теперь, когда слова об отравлении будут подтверждены светилом петербургской медицинской науки?

Глава 17

Доктор Захаров, как и обещал, пришел утром. А поскольку никто из обитателей этого дома не знал о моем разговоре с Буяльским, то и к визиту Василия Петровича интереса они не проявили. Да и в столь ранний час на ногах была разве что Татьяна Николаевна, да и та была уверена, что общаться с кем-либо до обеда — дурной тон.

Так что мы безо всяких помех смогли поговорить в библиотеке. Правда, доктор беспокоился, что такое уединение может нанести ущерб моей репутации. Наверно, так оно бы и было, если бы речь шла о барышне благородных кровей. Но поскольку мой статус был лишь чуть выше обычной служанки, то думать о соблюдении подобных правил было бы для меня слишком большой роскошью.

Но всё же Василий Петрович предпочел оставить дверь в библиотеку незапертой, хоть это и привело к тому, что мы оказались вынуждены разговаривать едва ли не шепотом.

Я почти слово в слово пересказала ему содержание нашего с Буяльским разговора, и на лице доктора отразилась целая гамма чувств — от изумления до растерянности. И некоторое время он сидел молча, не зная, что сказать.

И я его не торопила. Он явно в первый раз столкнулся с чем-то подобным в своей практике и теперь пытался понять, как соблюсти политес в такой непростой ситуации.

— Вы уверены, Анна Михайловна, что правильно поняли Илью Васильевича? — наконец, спросил он.

Он посмотрел на меня почти с отчаянием. Наверно, если бы я сказала, что не уверена, он испытал бы облегчение. Но я сказала другое:

— Да, Василий Петрович, я передала вам ровно то, что услышала сама. И его превосходительство обещал навестить нас еще раз. А до того времени просил вас поговорить и с Георгием Николаевичем, и с его домочадцами и предпринять меры, которые не позволят преступлению совершиться снова.

Я прекрасно понимала его сомнения. Он был еще очень молодым врачом, и для него было большой удачей, что среди его пациентов оказался столь знатный пациент, как граф Туманский. Если его услугами окажутся довольны, это позволит ему обзавестись и другими пациентами среди высшего общества Павловска.

А вот если он вызовет неудовольствие либо самого его сиятельства, либо его домочадцев, его карьера будет под угрозой. Разве кто-то из местных дворян захочет иметь дело с доктором, обвинившим своих нанимателей ни много, ни мало, а в отравлении?

И поэтому он с такой настойчивостью ухватился за мысль о ядовитых обоях.

— Я полагаю, Анна Михайловна, что в этом и заключается разгадка! Во всём виновата зелень Шееле! Надеюсь, рано или поздно люди осознают, сколько сильно они рискуют в погоне за модой.

Это было очень удобно — свалить всё на обои. Сделать вид, что никакого отравителя не было вовсе. Сказав это, Захаров чуть приободрился. Но я не могла его за это винить. Он не мог позволить себе разбрасываться обвинениями, когда речь шла о столь знатных персонах.

— Что вы намерены делать, Василий Петрович?

— Я намерен потребовать, чтобы Георгия Николаевича немедленно переселили в другую спальню. Надеюсь, он сразу пойдет на поправку. Но прежде, разумеется, я поговорю с ним самим.

Мы перешли в спальню графа, и Захаров, сильно волнуясь и довольно сбивчиво пересказал Туманскому то, что услышал от меня. Едва ли не после каждого предложения он смотрел на меня, и мне приходилось подтверждать его слова.

— Значит, мадемуазель Ларина была права, — устало улыбнулся Георгий Николаевич, — когда предположила, что моя болезнь была связана с действием яда?

Захаров смутился, но кивнул. Лицо его пошло красными пятнами. Наверно, в этом вопросе он услышал упрек своему профессионализму.

— Да, ваше сиятельство. Я и сам читал в медицинском журнале о вреде открытого Карлом Шееле пигмента. Но я и подумать не мог, что он настолько опасен! А ведь его используют не только в производстве обоев, но и в производстве одежды и даже детских игрушек!

Граф вызвал дворецкого и велел тому собрать всех домочадцев в гостиной, несмотря на ранний час.

— Василий Петрович, вы уж как-нибудь сами им всё расскажите! Мне совсем не хочется слушать сейчас кудахтанье Танюши. А ведь она непременно примется охать.

Так оно и оказалось. На сей раз рассказ Захарова вышел более связным, но у слушателей всё равно возникло много вопросов. Он постарался ответить на них максимально тактично. Лоб его от волнения покрылся испариной, и ему приходилось то и дело доставать из кармана платок, отчего он нервничал еще больше.

Все были шокированы, но авторитет академика Буяльского сыграл свою роль. Отмахнуться от его выводов было куда сложнее, чем от моих.