"Фантастика 2026-195". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 330
– Пойдём, подышим на крылечко, что-то жарко мне, – шепнула она ему и потянула его на выход.
Холодный апрельский воздух охватил её плечи сразу же, как они вышли на крыльцо. Синицын, шагнувший следом, приобнял её сзади, прижавшись спине. Сразу стало тепло и спокойно. На деревню уже опустились сумерки, в домах горели окна и только из этой избы доносились звуки музыки и людской смех. Все остальные окна были тихи и молчаливы.
Варя обернулась к кавалеру и тихонько попросила:
– Поцелуй меня, Синицын!
Тот, недолго думая, прижался к ней горячими губами и обдал запахом самогона. Но Варе так хотелось в этот момент чувствовать себя любимой, желанной, живой, что она прижалась к тщедушному телу и растворилась в поцелуе. Синицын обхватил её голову своими руками, терзая губы, и, развернувшись, прислонил к деревянной стене. Стукнула дверь, кто-то вышел, но они продолжали пьяно целоваться, не стесняясь и не обращая внимания. Только когда Варя оторвалась от губ Синицына, увидела спину Матвея, который удалялся куда-то в сторону дворовых построек. Хмыкнув, она схватила Синицына за руку и потащила танцевать. Сегодняшний вечер только её!
Глава 16
В горнице вечер разгорелся вовсю. Плясали пьяные бабы, прижимаясь к своим мужичкам. Веселилась Матрёна, кружась в центре горницы и потряхивая массивной грудью. Её отец жарко беседовал с Евдокией, которая раскраснелась и вовсю кокетничала с ним за чаркой самогона.
Разомлевший Синицын ни на шаг не отставал от Вари. Она то и дело ловила его обожающий взгляд и косилась на Соколова – видит ли? Тот старательно отводил от неё наглые глаза, но Варя нутром чуяла, что следит. Ловит каждый её шаг, каждое словечко. Ласкает взглядом лицо, провожает растрепавшиеся кудряшки. Заколки из Вариной прически выпали, и она уже кружилась в танце, окружённая облаком из подпрыгивающих медных кудряшек, отливающих золотом в свете керосинок.
Наконец вечер перетёк в ту стадию, когда перепивших мужиков увели домой их жёны, а остальным расходиться не хотелось. Варя выбила всю хмель задорными танцами – так, что болели пятки. Синицын по-прежнему вился возле неё хвостом, а поэтому почти не пил. Ему хватало опьянения от своей любви. Матрёна сонно глядела осоловелыми глазами на мужа, но гостей не выгоняла. Её отец с Евдокией куда-то исчезли, и в целом в горнице остались только две парочки: чета Соколовых да Варя с Синицыным.
Они сидели плотным кружком и разговаривали. Матвей выговаривал Матрёне за то, что никак не уберёт иконы с Красного угла. Объяснял:
– Всё это бред и опиум для народа! Как ты не понимаешь, богатеи с помощью церкви сотнями лет управляли нами, а мы и рады. А теперь нужно всё это искоренять, а ты противишься!
– Ну как же, – возражала ему жена. – А молитвы? Ведь помогают они! И как же на службы не ходить? Детей теперь, что ли, не крестить?
– А твои молитвы помогли тебе мать спасти, когда она от тифа умирала? – Матвей насладился произведённым эффектом и по очереди посмотрел поражённым гостям в глаза. – Нет там, наверху, никого. И не было! Поняла?
Матрёна опустила голову и замолчала. И пока она сидела, понурившись, встряла Варвара:
– Матвей Ильич, ну неужто ты сам никогда в церкву не ходил? Не крещён сам?
– Я-то ходил! – разгорячённо проговорил он. – У меня та церква вот где! – Он красноречиво провел ногтём по горлу. – Моя мамка в той церкви обреталась, да попов слушала! А те её к смирению призывали. Молилась часами, а потом шла и…
Тут он на полуслове замолчал и поник. Пьяно смахнул слезу и продолжил:
– У купчишки одного моя мамка в содержанках ходила. Я по малолетству сперва не понимал, а потом, когда подрос, видел у неё то синяки на шее, то кровоподтёки под платьем… А потом ходила, грехи к тем попам замаливала, да копеечки ещё совала им, чтоб от греха-то откупиться…
Все потрясённо смотрели на Матвея, а он, утерев скупую слезу, продолжал:
– А потом забрюхатела от того толстопузого, да извела дитя. И сама через три дня померла… Мне всего с десяток годков было. Вот я и хлебнул тогда горя по-настоящему. Выживал, как мог. И никто, никто в той её церкви мне не помог! Ни Бог этот ваш, ни попы его!
– А как же твой отец, а, Матвей Ильич? – спросил Синицын. – Сватать тебя приезжал!
– А отец меня нашёл, когда мамка померла…
Он пьяно стукнул кулаком по столу и вдруг озорно на всех посмотрел и произнёс:
– А чё это вы все на меня повылупились? Айда танцевать!
Но никто не пошевелился. Варя еле сдерживала слёзы – представляла грязного мальчишку на улице, которому некому было помочь. Отвернулась к окну, пытаясь прогнать картины из головы. Синицын поглаживал её по плечу и больше ни на кого не обращал внимания. Матрёна поспешно снимала иконы с красного угла, а Матвей уставился в одну точку и вдруг сразу стало заметно,
насколько он пьян.
– Ну, пошли мы, хозяева, – поднялась Варя и потянула за собой Синицына. – Поздно уже, а завтра рано вставать. Благодарю за угощение, за танцы, за беседу! Спокойной ночи!
Синицын уже порысил ко входу и стоял с Вариным пальто в руках. Быстро учится, молодец, – вяло подумала Варя и подставила ему плечи. Заматываться в платок не стала – пусть волосы кудряво рассыпаются по меху – и эффектно вышла на улицу.
***
Теперь они зажили сытнее – Синицын приволакивал то мешочки с мукой из своего красноармейского пайка, то выменянное на какое-то своё имущество драгоценное масло, соль. Один раз принёс даже четверть сахарной головы – настоящее богатство! Варя при виде него с грустью вспомнила варенье из отцовского дома. Так как сахар был дорог, оно было драгоценным лакомством. Его подавали в плоских блюдечках дорогим гостям, и елось оно маленькими ложечками, намазывалось на блины или булочки, запивалось ароматным чаем из самовара.
Варила душистое варенье маменька самолично, строго отмеряя сахар и ягоды, помешивала, чтобы не пригорело, а слугам доставались только белые пузырчатые пенки. Варя была сластёной и страсть как любила намазать на ломоть свежеиспечённого хлеба с хрустящей горбушкой большую ложку малинового или клубничного варенья, а потом с аппетитом поедать на улице, под любимыми яблоневыми деревьями. Как же сытно они жили!
Повздыхав, Варя плелась в сени, оглядывала драгоценное хозяйство – вот ровными рядами выстроились росточки белой репы. Её высаживали ранней весной самой первой, и за короткое лето получалось вырастить два урожая. После снятия первого урожая, в середине лета сеяли жёлтую репу – и она сидела в огородах до первых заморозков. Тут же, в соседнем ящичке, была посеяна свёкла и редька, всходил тонкими стебельками редис. Потом, уже в грунт, они с Федорой высадят лук-порей, репчатый лук и петрушку, ревень и сельдерей. Большая часть огорода была отдана под картофель, но где взять столько семенного материала, Варя не знала. Прошлой зимой картошка их отлично спасала, но быстро кончилась. В этом году планировали посадить больше.
Сглотнув слюну, Варя привычно схватила свою корзинку, повязала тёплый платок, надела вязаную Федорину жилетку и засобиралась в лес. Надо было поискать трав для снадобий и обдумать своё положение.
Пока ноги сами несли привычной тропой на окраину деревни, мысли Вари были заняты домашними делами. Лидушка уже вовсю просится на улицу, а обуви на неё нету. В деревне до зимы был старик, который плёл лапти, да заболел тифом и умер. Где теперь справить дочке башмаки? А ещё ей нужны тёплые штанишки и курточка, потому что до лета ещё далеко.
Варя бы пошила ей одежду, но все ткани из запасов Федоры, даже самые грубые и старые, были давно выменяны на еду. Осталось только распороть Варину синюю юбку да пошить из неё дочке одёжку. А в чём тогда самой ходить?
По весне оказалось, что в деревне умерла почти половина населения. Больше всех ушло малолетних детей – выживали только те, что были старше десяти-одиннадцати лет. Старики со старухами, жалея малышей и отдавая свою еду им, тихо и незаметно умирали, добровольно покидая семьи. Одним ртом меньше – и уже легче. Все, кто прошлым летом добровольно продавали хлеб по продразвёрстке, зимой сильно об этом пожалели. Выжившие были умнее и прятали теперь любые продукты, которые у них появлялись.