Солдат Отечества 2 (СИ), стр. 44
На этот раз кто-то за спиной кашлянул. Уже собирались офицеры рядом с маршалом, стремились показать, что они рядом и начеку.
Слишком уж подозрительно этот кашель напоминал попытку задавить смешок. Мюрат медленно обернулся. Все лица были каменными. Абсолютно каменными.
И именно поэтому маршал понял: прочитали. Поняли. И запомнят.
Третий щит оказался ещё короче: «Париж — в той стороне». Под словами была нарисована огромная стрелка, указывающая назад.
На мгновение Мюрат и сам едва не усмехнулся. Шутка была настолько нахальной и детской, что злиться на неё казалось почти глупо. Почти.
Но следующий щит заставил улыбку исчезнуть.
«Наполеон обещал каждому солдату славу. Русские просят только об одном: уезжая, заберите свою славу с собой».
Мюрат стиснул зубы.
Шутки шутками, но это уже было другое. Не просто издевательство над императором. Кто-то намеренно разговаривал с французскими солдатами. Кто-то пытался заставить их думать о том, насколько далеко они зашли и насколько длинной становится дорога домой.
Но была ещё одна надпись, прочитав которую даже Мюрат чуть было не рассмеялся в голос. «Жозефина Богарне и другие любовницы корсиканца знают, что самое длинное и большое, что есть у Наполеона, — нос».
— Снять немедленно! — приказал Мюрат, мысленно упрекая себя за насмешки над императором.
Несколько человек двинулись вперёд.
— Осторожно, сир! — крикнул кто-то.
Маршал раздражённо пришпорил коня, будто само предостережение оскорбило его. Какая осторожность? Он первый смельчак!
— Ба-бах! — грохнуло так, что моментом заложило уши.
На этот раз взрыв оказался значительно мощнее первого.
Часть дороги словно вздыбилась. Земля, щепки, камни и пыль взметнулись вверх тёмным фонтаном. Ударная волна хлопнула по людям и лошадям, несколько животных завизжали, шарахнулись в стороны, послышались человеческие крики.
Мюрат инстинктивно пригнулся к шее мерина. Вокруг засвистело.
Что-то острое полоснуло маршала по ноге. Почти одновременно раздался влажный, мерзкий удар — один из разлетевшихся обломков или кусков металла вошёл коню в шею. Мерин хрипло всхрапнул. Ещё что-то ударило животное в бок, затем в брюхо.
— Держать! Держать коней! — закричал кто-то.
Мерин Мюрата встал на дыбы.
Маршал удержался в седле. На одно короткое мгновение ему даже показалось, что всё обойдётся. Потом конь страшно, почти по-человечески захрипел и завалился набок.
Мюрат успел выдернуть одну ногу из стремени. Вторую, по которой уже начинала течь кровь, — нет.
Мир качнулся. Земля ударила в плечо, а следом сверху обрушилась тяжесть конского тела. Воздух вышибло из груди.
На несколько секунд маршал перестал слышать что-либо, кроме собственного хриплого дыхания. Вокруг двигались какие-то фигуры, люди кричали, кто-то пытался успокоить обезумевших лошадей, кто-то уже бежал к нему.
И совершенно некстати в голове возникла одна мысль: «Тот русский отряд. Это они».
Почему он опять думает именно о нём?
Не о боли в ноге. Не о людях вокруг. Даже не о собственном головном уборе, который слетел при падении и теперь валялся в пыли, утратив половину великолепных перьев, и по которому уже топчутся и люди, и кони.
Мысли о русских егерях.
— Сир! Сир, вы ранены? Что с вами? — звучали вопросы, а в голове у маршала был звон, даже мысли улетучились, словно бы он находился внутри огромного колокола, который оглушающе бил, возвещая нехорошее.
Мюрат попытался ответить, но сдавленная грудь позволила только хрипнуть.
Несколько солдат навалились на тушу мерина, пытаясь освободить маршала. Конь ещё был жив. Огромное животное судорожно вздрагивало, скребло копытом землю и пыталось поднять голову. Мюрат почувствовал это движение. И только тогда по-настоящему понял, что происходит.
Его любимый конь умирал.
Тот самый мощный, сильный, верный и умный мерин, который выносил его из схваток и нёс навстречу атакам, теперь лежал на русской дороге и захлёбывался собственной кровью.
Что-то внутри маршала оборвалось.
— Уберите… — прохрипел он.
— Сир, сейчас! Ещё немного!
— Уберите его с меня! Что непонятного? Или мне устроить своей саблей гильотину? Я могу! Быстрее! — кричал он надрывно, очень громко, и не только из-за того, что уши заложило.
Люди торопились. Кто-то пытался приподнять тушу, кто-то тянул Мюрата за плечи. Боль прострелила ногу, перед глазами потемнело.
Ненависть пришла следом. Горячая, почти ослепляющая.
«Ненавистная Россия. Дикари, варвары… испанцы», — кричал он мысленно.
И нет, Мюрат не сходил с ума, называя русских испанцами. В это же время испанский народ примерно такими же методами боролся за свою независимость, исподтишка убивая французских оккупантов. Так что в понятии маршала он только что оскорбил русских, сравнивая их с испанцами.
Если бы он мог сейчас встать, если бы грудь не была придавлена тяжёлой конской тушей, Мюрат, наверное, тут же потребовал бы ускорить марш. Через два дня настичь русских. Раздавить их арьергард. Найти этих егерей. Найти того, кому пришло в голову писать издевательства на деревянных щитах и превращать покинутые биваки в ловушки.
Но кричать он уже не мог. И это неожиданно оказалось полезно.
Пока солдаты освобождали его, пока возвращалось дыхание, первая вспышка ярости успела немного отступить. Совсем немного — ровно настолько, чтобы маршал Франции снова начал думать не только как человек, у которого только что убили любимого коня.
Русские хотели именно этого. Чтобы злились, бежали вдогонку сломя голову и попадались в ловушки, которые неизменно будут расставлять казаки со своими быстрыми, лихими сотнями. Чтобы меньше отводилось времени инженерам на устройство переправ.
Чтобы каждая издевательская надпись казалась личным оскорблением и заставляла французского офицера торопиться туда, где его уже ждут.
Мюрата наконец вытащили. Он сел прямо на землю, тяжело дыша. Один из адъютантов бросился к нему, другой уже звал лекаря. На дороге лежали раненые. Где-то жалобно кричала лошадь.
— Да пристрелите его уже! — чуть ли не взмолился маршал, растеряв свою спесь, пусть и на пару минут, но вновь превратившись в сына трактирщика.
Мюрат поднял голову. Уцелевший щит всё ещё стоял. Огромная нарисованная стрелка показывала назад. «Париж — в той стороне».
Мюрат смотрел на неё несколько долгих секунд.
— Снимите, — произнёс он наконец тихо.
Офицер рядом наклонился, не расслышав.
— Что, сир?
Мюрат повернул к нему перепачканное землёй лицо.
— Я сказал: снимите эти проклятые надписи! Что непонятного? Но сначала проверьте каждый шаг вокруг них. Каждый куст. Каждую канаву. Больше ни один французский солдат не должен погибнуть из-за желания первым сорвать русскую шутку.
— Есть! Тут верёвка! — послышался крик одного из унтеров. — Она тянется к спрятанной бочке. С порохом, скорее всего.
— Дикари! — взревел Мюрат. — Смерть им всем!
Глава 20
Западнее Могилева
23 июля 1812 года
Переход выдался из тех, после которых человек уже не идёт, а переставляет ноги потому, что передняя почему-то должна оказаться впереди задней. И зачем это передней?
Вот… и мысли обычно, когда устанешь сильно, глупые. Впрочем, порой только в этом состоянии и можно спросить самого себя о чём не додумаешься раньше. Вот как ёжики любят друг друга? Если парень залазит сверху, то ему брюшко колет…
Вот сиди теперь и думай, представляй бедных ёжиков, которые меньше всего хотели бы твоего внимания к ним.
И, кстати, ежей тут уйма. В будущем не видел. Это же напасть какая-то. Комаров много, так это понятно, мух… так они уже сопровождают армию, размножаясь по дороге. Но ежей…
— И как тебя угораздило? — причитала Аглая, наблюдая мой… зад.
Она, так уж повелось, единственная, кому я дозволяю смотреть на такое, несомненно интимное место.