Солдат Отечества 2 (СИ), стр. 45

— Искупался и присел в траву, — сказал я и тут же понял, насколько же нелепо это звучит.

Сестрица посмотрела на меня с серьёзным, я даже заподозрил, материнским взглядом.

— Олух царя небесного, — всплеснула руками она.

— Он и есть. Но ничего там такого?..

— Насколько я понимаю, нет. Но предлагаю показать всему обчеству егерей, а то и в квартирмейстерство сходить, показать, мало ли, — сказала она.

Некоторое время я молчал, потом мы залились смехом.

— Ну ты… и когда так шутить научилась? — сквозь смех говорил я.

— От кого поведёшься, от того и наберёшься, — сказала она.

Я подхватил девушку, она повалилась в траву, я оказался на ней. Наши глаза встретились…

— Нешта это не по-братски. Слезай с меня, — сказала она, тоже почувствовав, как и я, неловкость.

Тут же слез с Аглаи. Она встала, поправила сарафан и фартук.

Мда… спим рядом, переодеваемся уже в присутствии, вон, при ней голышом могу купаться, а тут… искра.

— Я спросить хотела. Вот Франц… Карл… А я могу быть с ними? И кого лучше?

— Ты же не дурёха. Ни с кем. Но с Францем ещё может быть, пусть он и староват для тебя, но доктор хоть не дворянин, мещанин. Тут проще. А Линар… Нет, тебе другой муж нужен. Подберём, не изволь беспокоиться, — сказал я и обнял красотку.

— Иди уже… братец. Небось болюче сидеть нынче? — усмехнулась она.

Да, было неприятно. И ежа, что удивительно, жалко. Нет, зверёк под моей массой не отправился в свой ежиный рай, выжил. Но стресс, наверное, получил. Ещё бы… лежит он такой в высокой траве, никого не трогает, а тут два полужопия надвигаются… Почти как на нас французы.

— Вот вы где сховались, — запыхавшись, в нашу почти семейную идиллию вмешался Емельян.

Мы тут же расцепили объятья.

— Ты не подумай, мы как брат и…

— Эх, девка… кружишь ты головы, — не слушал меня Емельян.

— Не смей! — тут же я заступился и за Аглаю, и частью за себя самого.

Емельян посмотрел на меня, вслед быстро уходящей Аглае, которая так крутанулась, что её тяжёлая чёрная коса хлестнула Емельяна по щекам.

— Огненная девка, — сказал он, глядя ей вслед. — Не знал бы, что вы с ней… Эх…

— С чем пришёл? — строго спросил я, натягивая штаны.

Да… осмотр требовал моего почти полного неглиже. И был бы я на месте Емели, то и не такое нафантазировал. Впрочем, какие там в его голове любвеобильные ёжики, это только Емельяну известно.

Он ничего не сказал, только опустил передо мной свёрток из грубой холстины. Судя по звуку, внутри находилось что-то железное, тяжёлое и весьма важное.

Мне подумалось, что на таком моменте, если бы мы были в фильме, оператор взял меня крупным планом, а мне надлежало сыграть безмерную радость и предвкушение.

— Нашёл? — спросил я, сразу забыв про исполотый зад.

— Нашёл, — ответил Емельян и присел на корточки, придерживая тесак. — Оббегал всё и всех. Собрал, дорого… вот, нужно быстрее решать, берёшь, али я сбегаю и отдам взад.

Я посмотрел на инструменты… напильник.

— В зад не нужно, — серьёзно сказал я. — Зад, он… это… чувствительное место.

От такого каламбура я бы рассмеялся в голос и заливисто, вот только недоумённая, при этом предельно серьёзная, физиономия Емельяна говорила, что не время веселиться.

Да и мне нужно сконцентрироваться да понять…

Готов ли я к прогрессорству? Не наврежу ли своей стране. Пока моё пребывание даже положительно можно оценить. Если те убитые французы и выведенный из окружения большой отряд можно ещё с кем-то обсудить и подумать о последствиях для войны.

То кому я расскажу, что уже должна была состояться битва под Салтановкой. А мы только вот пришли к ней. И француза не видно, пусть все и говорят, что они должны быть сильно рядом. Я дал время! День? Два? Может, и три.

И вот это очень серьёзно, такие новости, которые очень хотелось бы обсудить у костра. Нельзя.

А что, если я пулю создам, раскрою такой простой секрет, технологию, которую могли бы применять даже в самом начале огнестрельной эпохи… И враг переймёт её. Пусть французская основная база и далеко, за более чем тысячу километров, но они, особенно при Наполеоне, очень продуктивные. Вон и тушёнку должны были изобрести.

Но… я решился. Быть прогрессу. И его можно пробовать даже монетизировать, с выгодой для себя, кроме очевидного — иметь моему отряду возможность поражать противника задолго до того, как тот вовсе подумает заряжать свои ружья.

— Ну? — поторапливал меня Емельян. — Скоро вечерний марш, не успею отдать. И маркитант ждёт.

Лицо у него было такое, какое бывает у человека, который сделал для друга великое дело и теперь намерен содрать с этого друга шкуру.

— Только ты, Платон, сперва не радуйся. Я в Мстиславле из-за твоего железа, части из того, что ты просил, полгорода ногами истоптал. Одно у слесаря брал, другое у часовщика выпросил, третье вообще у какого-то жидка-медника нашёл. Тот меня так ободрал, будто инструмент серебряный.

— Сколько? — спросил я уже осторожнее.

Емельян посмотрел на меня, потом зачем-то на небо, словно именно там была записана назначенная им цена.

— Пять рублей. Серебром, — сказал он наконец и, увидев моё лицо, немедленно вскинул ладонь. — Не начинай. Я себе ни копейки не положил. Хочешь — сам назад в Мстиславль сходи да поторгуйся. Только французов попроси недельку подождать.

— В Мстиславль? Дня два на коне туда, ещё столько же обратно? А когда поймают как дезертира, то скажу, что это ты меня послал. Ты и виноват, — сказал я.

— Пять… или я пошёл. Сам же упрашивал меня найти.

— Пять⁈ — переспросил я и даже сел прямее. — Ты там кузницу купил? Может, три?

— За пять рублей тебе кузнец разве что поклонится. И то, коли у него заказов мало, — проворчал Емельян, разворачивая холстину. — А это всё по отдельности покупалось. За хороший напилок цену ломили, за сверлильце — ещё больше. За маленький молоточек хозяин держался, будто тот ему от покойного батюшки достался. Вот щипцы. Вот шильца. Вот железки твои тонкие. И ещё мастер два раза спрашивал, зачем мне такое понадобилось. Я сказал, зубы себе чинить собираюсь.

Я невольно хмыкнул. На холстине действительно лежало небольшое состояние, если смотреть глазами солдата 1812 года: несколько мелких напильников разной насечки, короткие щипцы, маленький молоток, простое ручное сверлильное приспособление, шила, кусочки стального прутка, пластинки и ещё несколько вещей, назначения которых Емельян, судя по всему, не понимал, но добросовестно скупил по моему описанию.

Ничего изящного, никаких привычных мне тисков, станка, нормального рабочего стола или хотя бы хорошей лампы. Всё кривоватое, ручной работы, с потемневшим железом и рукоятями, отполированными чужими ладонями.

Но для меня это было сокровище.

Я полез в свой мешок. Деньги у меня теперь водились самые разные: русские монеты, несколько иностранных, серебряные безделушки и украшения, попавшие ко мне за последние недели теми путями, о которых лучше было лишний раз не рассуждать. Золотом расплачиваться за такое было глупо, да и привлекать внимание не хотелось, поэтому я отсчитал Емельяну серебром.

Он каждую монету попробовал взглядом, одну зачем-то потёр большим пальцем.

— Не доверяешь? — спросил я.

— Тебе доверяю, — ответил Емельян, пряча деньги. — А деньгам никогда. Деньги, Платон, хуже французов. Те хоть издали видны.

Глаза Емельяна стали какие-то… не такими, алчными. И всё он заработал, и немало. С другой же стороны, пусть Емельяна и освободили от тренировок, чтобы он занимался снабжением нашего отряда, всё равно бегал он много, чтобы удовлетворить мой спрос.

— Тихона позови! Скажи, чтобы к костру у дуба подошёл, я там буду, — крикнул я вслед Емельяну, когда он стал стремительно удаляться от места, куда я привёл Аглаю для медицинского, так сказать, осмотра повреждённой важной части моего тела.

Тихон, как оказалось, рукастый парень. Это он чинил замки к штуцерам, он же и разбирал французские карабины. Починить телегу? Он. Что-то соорудить, например нужник, так тоже Тихон. И нет, не своими руками нередко, а командовал. Берегли егеря, который только недавно вернулся к нам из лазарета, когда его ранение загноилось и рану чистили.