Солдат Отечества 2 (СИ), стр. 32

— Наши… — усмехнулся я.

Не должны же забрать у нас, исполнителей такой операции и разоблачителей шпионов, трофеи. А лошади… какие тут лошади! Богатые, сильные.

У высокого нашли самое интересное. Карту.

Не огромную штабную, а аккуратно сложенный лист, исписанный мелкими отметками. Я развернул его на поваленной берёзе и сразу перестал улыбаться.

Дороги. Деревни. Переправы. Стоянки. Одна отметка соответствовала месту, где арьергард находился прошлой ночью. Вторая — нынешнему лагерю. Рядом стояли цифры. Я ещё не понимал их значения, но подозревал, что ничего хорошего для русской армии они не означают.

— Захар, — позвал я.

— Чего?

— Иди сюда.

Усач подошёл, посмотрел через плечо и тихо выругался.

— Наши стоянки, направления движения?

— Наши. Вот же курвы!

Ванька тоже приблизился.

— А это чего?

Он ткнул пальцем в стрелку, проведённую к дороге.

— Похоже, направление движения, — ответил я.

Высокий монах молчал. Я посмотрел на него.

— Может, объяснишь?

Он молчал. И, по всей видимости, без допроса с пристрастием ничего не скажет. А за то, что мы пытали бы, ничего хорошего ждать не приходится.

— Пошли! А то скоро корпус двинется обратно в путь. Догонять придётся. Ещё и на польских голозадых нарвёмся. Да и этих могут искать, — говорил я, поторапливая.

Обратно шли медленно. Раненого француза пришлось поддерживать. У высокого монаха руки были связаны за спиной, он хромал, но шел. Толстому дополнительно стянули локти: после того, что он устроил на поляне, рисковать никто не хотел. Ванька шагал рядом с ним и время от времени косился на рясу.

Первый русский пост возник между деревьями неожиданно. Часовой увидел нас, привычно поднял ружьё, затем заметил французские мундиры, связанных монахов и замер.

— Это ещё кто такие? — спросил он.

— Паломники, — ответил Ванька в своей манере.

Вроде бы парень возвращается к тому характеру, за который его и назвали «балагуром».

— Какие, к чёрту, паломники?

— Французские.

Часовой перевёл взгляд на меня.

— Старшего зови, — приказал я.

Через минуту появился унтер, ещё через две — офицер. И началось то, чего я ожидал меньше всего.

Расспросы, допросы…

— Я отведу их, — не так скоро сказал офицер.

— Имеем предписание, ваше благородие, неможно. Генеральское поручение, — врал я.

Ну не хватало ещё, чтобы славу нашу забирали себе иные.

Вокруг нас начали собираться люди. Сначала несколько солдат, потом десяток, потом больше. Французы особого удивления не вызывали — пленных армия уже видела. А вот связанные католические монахи посреди русского лагеря производили впечатление.

Поручик пожевал желваками, но всё же отпустил нас. Но конвой наш усилили солдатами из пикета.

Шли, на нас все оглядывались. Сначала повели француза, его усадили на телегу. Был плох. Потом монахов, которым помогали идти, всё же высокий был раненым. Я вошёл следом.

— Куда? — спросил подбежавший к нашей процессии знакомый мне капитан. — Опять ты, неугомонный? Что нынче?

Глава 15

Довская дорога

21 июля 1812 год

Окружённые бойцами то ли штабной роты, то ли охраны, то ли какого-то ещё подразделения, которое дежурило при квартирмейстерстве и охраняло район сосредоточения больших палаток и шатров, где штабные и прочие командиры изволили работать и отдыхать, мы сидели на лавках и ждали вердикта.

Место было людное, даже слишком. Мимо постоянно сновали ординарцы, офицеры, писари с папками и свёрнутыми картами, солдаты тащили какие-то ящики, возле коновязи топтались осёдланные лошади. После сырого утра ещё сохранялась приятная прохлада, но солнце уже начинало пробиваться через редеющие облака, и становилось понятно, что долго это счастье не продлится. Наступает жара.

Может, поэтому пот начинал течь по спине, или это волнение. Хотя нет, не волновался. Уже рутина. Ну поймали мы шпионов, что такого? Для меня… А вот были надежды, те наивные, которые, как правило, разбиваются о скалу реальности.

В будущем за такие подвиги, что мы совершили, дали бы медаль «За отвагу» или ордена Мужества в торжественной обстановке вручили бы, в званиях повысили бы. В будущем. В настоящем, когда господствовала рекрутчина, сословность везде, в армии так и тем паче, с нами могли обойтись по-разному. Главное, чтобы ещё не наказали. Мало ли…

— У меня такие мысли, браты, что это не мы кого-то поймали, а нас нынче ждут, когда начнут допрашивать, — сказал я, жестом головы указывая на солдат.

В ответ получил несколько недоумённых взглядов. Опять я не совсем правильно воспринимаю действительность относительно нынешних людей и их мировоззрения.

С моим мировоззрением, которое всё ещё никак не хочет становиться в духе времени, мне всё понятно. А вообще в какой-то момент я даже забеспокоился, потому как столь энергичное и, казалось, ещё и хаотичное движение возле штаба Второй армии должно быть присуще не штатному передвижению на восток без встречи с противником, а скорее предвестию решающего столкновения.

Все куда-то бегали, суетились, выносили из палатки командующего бумаги, тут же следовали приказы куда-то их везти, кому-то отдавать, требовать ответов. Работа действительно здесь кипела.

Я поймал себя на мысли, что вот этим товарищам почему-то недосуг искать смысл жизни, размышлять об апатии. Но откуда же столько работы взялось? Если так постоянно бегать и заниматься штабными делами без перерыва на обед, то и двужильные, сильные духом офицеры за пару недель должны поникнуть головами и растерять тот самый дух.

Я усмехнулся. Мы сидели на лавочке, добротной, даже со спинкой, она явно не только что сделана, а кочует вместе со штабом. А напротив нас — и не где-то на земле, не отведённые в сторону, не запертые в каком-нибудь загоне или сарае — совершенно спокойно располагались наши пленные. На такой же лавочке, удобной настолько, что появляется желание лечь на неё и поспать.

Причём французом, который был ранен в живот, и высоким монахом занимался знакомый мне доктор. Его место в лазарете. Своих нужно лечить. А он тут, вражину обихаживает.

Мало того, тут же оказалась более чем знакомая мне медсестричка. Аглая забавно поджала губу, нахмурила бровки и уже перевязывала рану долговязому монаху, но при этом неизменно посматривала на меня, словно я был её учителем, а она сейчас сдавала экзамен и ждала оценки.

Нарывается на похвалу. Ну, считай, уже нарвалась, потому как действовала, на мой взгляд, действительно профессионально: хладнокровно, уверенно, но всё равно даже к этому шпиону в какой-то степени участливо.

А порой солдатику, который ранен, доброе слово очень нужно. Доктору же, который его лечит, нужна ещё и хитрость. Эту хитрость теперь Аглая, думаю, прекрасно поняла, потому как не могла не замечать: рядом с красивой девушкой и офицеры, и даже простые солдаты почему-то начинают быть более мужественными, переносят тяготы лечения спокойнее и предоставляют профессиональному медику возможность исполнять свои обязанности в должной мере без того, чтобы успокаивать болезных. Не орать же благородному господину от боли, когда на него такие девичьи глаза смотрят.

Ждём. Сидим и ждём. Уже изрядно проголодались, а учитывая, что неподалёку, буквально за шатром, там, где находилось то, что я бы назвал кухонно-мангальной зоной, шёл умопомрачительный аромат бульона и варёного мяса, да ещё и с какими-то приправами, становилось совсем грустно. Желудок у меня пару раз предательски напомнил о себе, и, судя по тому, как вытянул нос Ванька, не у одного меня.

— Эх, такие бы харчи нам, — не смог удержаться он, высказав то, о чём, наверное, сейчас думало большинство нашего отряда.

Ванька-Балагур сидел на краю лавки и неизменно указательным пальцем трогал свой тёмно-синий, налитой синяк под глазом. Притрагивался, вздрагивал от болезненного укола, но неизменно повторял эту процедуру зачем-то ещё и ещё раз, словно оттого, что он будет прикасаться к синяку пальцами, да ещё и грязными, да ещё рядом с рассечением на брови, всё точно заживёт как на собаке.