Солдат Отечества 2 (СИ), стр. 27

И ничего с толком не ответишь. Да, так получилось, что именно я принял у интендантов по описи всё, что нам полагалось. Может, не сам лично генерал нас на довольствие поставил, но, по крайней мере, дал такое поручение своим офицерам.

Нужно было десять раз проверить товар, ну или продукты питания, которые нам полагались, а уже потом соглашаться или нет.

Хотя в своё оправдание можно было бы сказать, что я ожидал хоть каких-то бумаг. Чтобы с меня потребовали роспись — вот тогда я бы уже начал крутить носом и всё проверять.

А тут пришёл один… Не скажешь, что он вообще интендант, даже в мундире без знаков отличия. С ним солдатики принесли мешки, поставили и ушли.

Оказывается, нужно было перегородить дорогу и всеми силами, чуть ли не впившись зубами в рукав этого самого интенданта, вначале проверить всё, что он даёт, а уже потом его отпускать. А если он развернулся и ушёл, то теперь всё — уже ни до кого не достучишься и правды никакой не найдёшь.

Но в итоге оправдывайся или не оправдывайся, а всё едино получается, что наш особый отряд, который оказался оформлен аж при генеральском штабе, довольствие получил, но никакого удовольствия от него не заимел, в чём моя вина несомненно есть.

Привык в будущей жизни к различным документам, к тому, что каждый наш вздох и взгляд может нормироваться и быть положен на бумагу под роспись, ещё и с печатью.

Может, и здесь в армии что-то похожее есть. Однако при переходах, как я понимаю, интенданты имеют своё понимание порядка. Насколько же был прав Александр Васильевич Суворов, которому приписывают слова, что каждого интенданта после определённого срока службы можно без стеснения и даже не спрашивая, как зовут, вешать на ближайшем дереве — и будет за что.

А может, меня смутил тот щуплый. Но не могут интенданты быть такими худыми. Или могут?

Я ел почти пустую кашу, в которой от мяса остался, наверное, только слабо уловимый запах, да и тот намекал, что мясо было не первой свежести.

— Ты бы сходил, что ли, к генералу да спросил у него, раз тебя принимает аж сам Раевский, что да как. Да и как там с нашим Карлой дела, — сказал Ванька-Балагур, доев свою порцию и выскребая ложкой остатки каши со дна миски.

Правда была в том, что Гурам в последнее время, после того как побратимы вернулись в расположение армии, был сам не свой. Изрядно погрустнел.

— Раз генерал сказал, что попробует разобраться в этом деле, значит, так оно и будет, — недобро пробурчал я, слишком резко воткнув ложку в кашу.

А кому понравятся такие нападки, да ещё и усиленные чувством вины? Или кому понравится быть обманутым?

Нет, я ещё найду возможность и способ этого интенданта прижучить, истребовать с него всё, что нам полагается, и даже больше.

— В следующий раз пускай харчи принимает Емельян, — заключил Крёстный, после чего Емельян посмотрел на меня и пожал плечами: мол, не обессудь.

Да, он уже вернулся из лазарета. Сказать, что был полностью здоров, нельзя. Но Потапыч вон даже медика только один раз навестил, и то по исключительному знакомству — Аглая привела.

Мол, стыдно им в телегах валяться, когда там много раненых и тяжёлых болезных.

Между прочим, с этим я частично согласен. Пусть такого понятия, как вирус, в данном времени нет, но сами вирусы никто не отменял. И в лазарет в последнее время хлынули в немалом количестве люди с явными признаками гриппа. Были уже и смертельные случаи.

— Браты, мы не можем вот так идти в хвосте армии, — сказал Захар, отставляя пустую миску. — Не пришей кобыле хвост, ненужные никому. В полк нам надо идти. Где там наш родной Пятый егерский? — продолжил он, принимаясь расчёсывать свои роскошные усы частым гребнем.

Усач уже успел умять кашу и сейчас внимательно расчёсывал усы, выискивая частым гребнем вшей или гнид.

Эта напасть добралась и до нас. Но если все остальные постриглись и даже побрили головы наголо — в том числе и я сейчас блистал лысиной, — то Усач от своих усов отказался избавляться наотрез. Ну а насекомым же нужно где-то жить — вот в усах они, видимо, и обитали.

— К Мстиславлю идти надо или хотя бы к Орше, — сказал я, потерев ладонью лысую голову. — Если раньше мы были вообще никому не нужны, то теперь приписаны к штабу, — продолжил я, оглядывая сидевших у костра братушек.

— Это да. Но ничего не выйдет. Мы на службе, и вольница наша закончилась. Уйдём — так ещё и в дезертиры спишут, — задумчиво ответил Потапыч, медленно растирая больную ногу.

Сидели молча, уставшие, причём скорее не физически, сколько морально. Сами переходы давались нам вполне сносно. Мы плелись в самом хвосте арьергарда Второй армии. Часть вещей ехала на телеге, кто-то был верхом, а кто-то садился на край повозки и таким образом сильно сберегал ноги, уповая на выносливость коней.

Зато благодаря этому сбережению сил хватало энергии на тренировки. Все, кроме Потапыча и пока ещё Емельяна, у которого имелась веская причина в виде последствий ранения, бегали, прыгали и отрабатывали различные удары.

На нас смотрели, как на умалишенных. А я понимал, что с каждым днем мой отряд становится сильнее. А может, так и вовсе постепенно меняет военную специализацию. Такой вот отряд получается, который может работать в отрыве от других воинских частей.

Партизанский? Еще бы подтянуть навыки верховой езды и выживаемости, устройстве быта, — сильнейший отряд был бы. Может еще переиграем? И пошалим на французских коммуникациях в будущем?

От автора:

Приключения лётчика Лёхи Хренова! Пилот, авантюрист и магнит для неприятностей. Воздушные бои, любовь, война, друзья и опасности на каждом шагу.

https://author.today/work/643822

Глава 13

Довская дорога.

21 июля 1812 года.

Старые друзья… Такое складывалось ощущение от каждой нашей посиделки комсоставом. Такие друзья, у которых за годы общения было всякое: и яркое, доброе, и, что неизбежно, особенно если характеры яркие, противоречия. Так что дружба нерушима, но то и дело друг друга можно поддеть.

И самые «поддевщики» для меня — Усач и Потапыч.

— Нет, Платон, ты всё же скажи… — начал усатый Захар, но договорить ему не дали.

— Не Платон, а старший унтер-офицер! — перебил его Потапыч, подняв палец и явно передразнивая меня. — Видали, как к нему наш молодняк относится? Платоном Афанасьевичем кличут, порой господином прозывают. Вот так, среди нас вырос начальник, — продолжил Крёстный, внимательно наблюдая за моей реакцией.

Я опять промолчал. И, наверное, этим уже вызвал не только недоумение, но и опасения за моё состояние со стороны Крёстного. Обычно на подобные его замечания я отвечал куда как более бойко, не оставался в долгу и щеголял красноречием.

А ведь и правда накатила какая-то апатия… Во всей армии настроение было удручающее. Если сперва я этой психологической болезнью ни от кого не заражался, то сейчас сам становился носителем вируса отчаяния.

Отступаем, отступаем… То и дело звучат тревоги. Иногда показываются разъезды польских улан. Подскачут, подразнят, зады свои, курвы этакие, покажут — и давай наутёк. Можно, конечно, к голым польским задницам относиться как к тонкому проявлению истинной цивилизованности, чего нам, «варварам», никогда не понять. Но вот как-то так…

— Дозволь! — неизменно в таких ситуациях звучало и не только от меня.

— Пикет просил не лезть, — неизменно отвечал Потапыч, не разрешая пострелять в уланов.

Все со вздохом разочарования только смотрели на зады польские, уже скоро даже не обсуждая курв.

Правда, в последние дни что-то их не было видно. Наверное, всё же не такие они беспечные и, прежде чем снова подходить и показывать нам свои задницы, разведали, что неподалёку дежурит целая казачья сотня как раз для того, чтобы подловить таких шутников.

Апатия…

Я сидел и разбирал трофейные штуцеры, собирал их, меняя замки или ложа, составляя, как конструктор, хорошее оружие, упраздняя нелучшее. С нас требовали продать, а как рассчитывали интенданты, так и просто отдать оружие. Отдадим… Ложа треснутые, стволы со сбитыми нарезами. И вовсе… я, конечно, патриот, но предложил перейти на французские штуцеры.