Солдат Отечества 2 (СИ), стр. 26

— Как выбрались? — спросил я, усаживаясь возле Потапыча и переводя взгляд с одного знакомого лица на другое.

— Чудом, если коротко, — ответил крёстный и протянул исцарапанные руки к огню. — Когда ушли, французы ещё сильнее прижали. Вольтижеры их были у реки. Так что пострелять еще пришлось. И под огнем уходили. Лодок нашли три. В одну народу набилось столько, что чуть сразу не потопили. Вторая текла, третью пуля в борт достала. Потом ещё на мель сели.

— И что сделали? — спросил я, уже примерно представляя ответ.

— В воду полезли, что ещё, — пояснил Потапыч и поморщился, словно холод Днепра до сих пор сидел у него в костях. — Где по пояс, где по грудь. Лодки руками сталкивали. Течением нас раскидало. Одного унесло, двоих потеряли из виду. На другом берегу собирались уже в камышах.

Один из егерей, сидевший напротив, невесело усмехнулся и показал на ноги крёстного.

— Потапыч ещё сапог утопил. Теперь мой носит, — пожаловался егерь, но по его лицу было видно, что настоящей обиды нет.

— Не твой, а временно реквизированный для нужд армии, — важно поправил его Потапыч и пошевелил ногой в явно тесном сапоге. — Второй мой французам оставил. Пусть знают русскую щедрость.

Люди засмеялись, и от этого смеха мне вдруг стало легче. Потом Потапыч продолжил уже серьёзнее: на западном берегу они сразу ушли от реки, потому что рядом появились французские разъезды.

Днём они прятались в лесу и оврагах, ночью двигались на восток. Еды почти не было. Только на вторые сутки наткнулись на несколько дворов, где женщины дали хлеба и молока. Потом едва не столкнулись с казачьим разъездом, который сначала принял их за французских мародёров.

— И как доказали, что свои? — спросил я, глядя на Потапыча.

— Матом, — совершенно серьёзно ответил крёстный. — Наш Федька так казака обложил, когда тот карабин поднял, что сразу всем понятно стало: русский человек.

Вокруг опять рассмеялись. Даже хромой фельдфебель усмехнулся в усы, а Аглая, продолжая перевязывать раненого, покачала головой.

— Казаки и сказали, куда армия ушла, — продолжил Потапыч. — Потом уже по дорогам пробирались. Людей по пути ещё собирали. Фельдфебеля вот нашли. Он от своих отстал после ранения, но идти может. Ещё двоих пехотных подобрали, одного потом его часть забрала.

Я посмотрел на лица вокруг костра. Измученные, грязные, заросшие, но живые. Не все вернулись, и Потапыч сразу предупредил, что точного числа погибших не знает. Кого-то видели убитым, кто-то просто исчез во время переправы и отхода. Значит, надежда ещё оставалась.

— Никого, кого своими глазами мёртвым не видел, пока хоронить не стану, — упрямо сказал Потапыч и посмотрел на меня. — Мы же добрались. Может, и другие выйдут.

— Значит, будем ждать и спрашивать у разъездов, — согласился я, после чего вспомнил о разговоре в генеральском шатре. — А у меня для вас тоже новости есть. Раевский про наш бой знает. Сказал, что действиями доволен.

Лица сразу стали серьёзнее. Даже те, кто до этого переговаривался между собой, притихли.

— И каждому, кто участвовал и выжил, приказал выдать по пять рублей, — продолжил я, наблюдая, как один из егерей недоверчиво приоткрыл рот. — Кроме того, вашего покорного слугу произвели в старшие унтер-офицеры.

Потапыч некоторое время смотрел на меня, потом тяжело вздохнул и перекрестился.

— Слава Богу. А я уж испугался, что тебя в офицеры произвели. Совсем бы человека потеряли, — сказал крёстный, и вокруг снова раздался смех.

— Не дождётесь. Но завтра нам ещё людей выдадут, — сообщил я, решив добить его окончательно. — Несколько отставших пехотинцев и тех, кого подозревают в дезертирстве. Генерал велел мне их учить.

Улыбка с лица Потапыча медленно исчезла.

— Дезертиров? Тебе? Нам? — переспросил он, с подозрением глядя на меня, словно это я сам где-то раздобыл себе подобное пополнение.

— Пока только подозреваемых, — уточнил я. — Может, прекрасные люди. Душевные.

Потапыч посмотрел на остальных, затем на наши повозки и покачал головой.

— Чего? — спросил я, уже понимая, что сейчас последует.

— Ничего, — ответил крёстный, устраиваясь ближе к огню. — Просто нормальных тебе, похоже, уже не доверяют. И я не помогу. Хватит с меня уже наставничать. Вон, вас последними выучил. Будет с меня.

Он говорил, а другие только усмехались. Бурчит старик. Но он не сможет устоять и не влезть в процесс обучения новобранцев. Все это знали.

Я стоял среди СВОИХ, слушал знакомые голоса, видел живого крёстного, Аглаю, которая сердито отчитывала раненого за попытку самому размотать повязку, и впервые за несколько дней чувствовал, что внутри становится чуть спокойнее.

— Гуся и уток жарить будем? — спросил Ванька. — Уже сколько верст их тащим?

— Вот и займись! — отмахнулся Потапыч.

Ванька не расстроился. Он умел перепоручать…

— Ефимка! — позвал он парня, что так и был рядом с нашим отрядом. — Рад видеть тебя. По сему… гуся и уток хочешь испробовать?

— Да понял я, ныче займусь приготовлением, — сказал Ефим.

И был явно не расстроенным. Напротив, счастлив помогать. Это стремление угодить всем становится навязчивым.

Пятый егерский уходил всё дальше к Орше. Армия продолжала отступать. Французы были где-то позади, и война никуда не делась. Завтра предстояло разбираться с комиссариатскими чиновниками, продавать лишнее оружие, принимать неизвестных пехотинцев, выяснять судьбу корнета и пытаться сделать из случайно собранных людей хоть какое-то подобие нормальной команды.

Но всё это будет завтра. Сегодня вернулся Потапыч. Вернулись егеря, которых я уже почти заставил себя считать погибшими.

И на одну ночь мне этого было достаточно.

Следующие два дня мы продолжали идти вместе с арьергардом Второй армии, медленно приближаясь к Мстиславлю. Дорога раскисла, обозы растянулись, лошади выбивались из сил, люди ругались на грязь, ветер и начальство, но двигались.

Иногда впереди слышалась канонада, иногда по колоннам прокатывалась тревога, и тогда уставшие солдаты мгновенно менялись: секунду назад человек едва волочил ноги, а уже через миг подтягивал ремень, проверял кремень и всматривался в лес.

Ночами холодало. Мы спали урывками, сушили у костров портянки, латали одежду. Потапыч хромал сильнее, чем хотел показывать, Емельян берёг бок, а у меня самого временами покалывало там, где тело напоминало о недавних приключениях.

Хуже было другое — отступление въедалось в голову. Когда день за днём идёшь не туда, куда хочешь, а туда, куда тебя гонит война, очень легко начать думать, что так будет всегда.

Еще и награждение это… Пришел служащий, чтобы выдать деньги, начал возмущаться, что нас много, ушел… через пару часов пришли твое служащих, выдали деньги, причем не всем, а ровно двум третям бойцов. И ничего слушать не хотели.

Ни тебе построения и торжественного вручения награды, ни слов благодарности. Но хоть так.

О корнете сведений не было. Гауптвахта была далеко впереди. Но хоть Журавлевич пошел на поправку. По крайней мере, Франц-доктор уже не так уверенно говорит, что капитан непременно умрет. А тут еще и я опростоволосился.

— Да, не те харчи, к чему привыкли мы. А сало уже заканчивается, нужно бы сохранить, мало ли ещё какие голодные времена придут, — пробурчал я, ковыряя ложкой жидкую кашу и с неудовольствием разглядывая её содержимое.

Рядом сидел Потапыч, и, судя по тону, каким я говорил, да даже по лёгкой хрипотце, голос мой сейчас больше соответствовал старому фельдфебелю.

Немного охрип. Ещё и насморк. В принципе, связки я напрягал уже во время боя, а тут и погода изрядно испортилась: похолодало, ветер стал колючим и злым.

— А ты в сумку ему что-нибудь дал, интенданту этому? — спросил Потапыч, покосившись на меня поверх миски. — Вот он тебе и солонины отвесил меньше, и поди докажи. И крупа чахлая, перебирать надо, как бы не треть выбрасывать, чтобы не потравиться, — продолжил он, недовольно помешивая кашу ложкой.