Солдат Отечества 2 (СИ), стр. 25

Прекрасно. Просто замечательно.

«Было бабе скучно — купила поросенка,» — такая присказка пришла в голову.

Был у меня обоз, сестра, куча чужого имущества и несколько уцелевших товарищей. Теперь к этому хозяйству добавлялись потерявшиеся пехотинцы и люди, которых пока не решили считать дезертирами. Ещё немного — и мне выдадут цыганский табор, полкового козла и попросят из всего этого сформировать батальон.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. Постараюсь привести их в чувство, — ответил я, подавив желание уточнить, полагается ли к подозреваемым в дезертирстве инструкция по применению.

— Вот и хорошо. Завтра представишь список людей, бывших с тобой в бою. Получишь приказ о производстве и новых людей. А сейчас ступай, — распорядился Раевский, уже придвигая к себе очередное донесение. Потом всё же задержал меня взглядом и добавил: — И Белавин… если опять полезешь удерживать неприятеля горсткой людей, сначала подумай, как потом эту горстку обратно вывести. Мне живые солдаты полезнее героически погибших.

— Постараюсь помнить, ваше превосходительство, — ответил я и, получив короткий кивок, развернулся к выходу.

Когда я выбрался наружу, ночной воздух показался почти ледяным после душного шатра. Несколько мгновений просто стоял, привыкая к темноте и пытаясь уложить в голове всё, что произошло за этот короткий разговор.

Старший унтер-офицер. Пять рублей каждому выжившему. Пятый егерский уже далеко впереди. Имущество оставляют нам, но лишнее оружие придётся продать. Аглаю официально терпят при лазарете. За корнета Раевский обещал поговорить. А завтра мне ещё выдадут неизвестно кого и предложат сделать из них солдат.

Неплохой улов для одного ночного визита. Но и не фееричный триумф. За спасенного офицера могли бы и офицера мне дать. Подвиг же. Но нечего расстраиваться, уже то хлеб, что не хуже стало.

Обратно я шёл уже без сопровождающего. Штаб по-прежнему не спал: между шатрами двигались тёмные фигуры, посыльные придерживали за поводья уставших лошадей, из-под пологов пробивался свет. Однако стоило отойти дальше, и ночная армия снова превращалась в огромное спящее существо. Тлели костры, возле оружейных козел прохаживались часовые, на земле и охапках сена вповалку лежали солдаты. Кто-то храпел так, словно пытался перекричать артиллерийскую канонаду, кто-то кашлял во сне, а один человек даже не проснулся, когда я едва не наступил ему на ноги.

Усталость вернулась разом. Пока стоял перед Раевским, организм ещё изображал из себя исправного русского военнослужащего. Теперь же бок снова заныл, ноги налились тяжестью, а мысли путались. Больше всего не давало покоя известие о Пятом егерском. Где-то впереди, уже ближе к Орше, уходили люди, к которым я успел привязаться. А я оставался здесь, возле арьергарда, со своим маленьким обозом и всё разраставшимся хозяйством.

До наших повозок оставалось ещё несколько сотен шагов, когда я понял, что там что-то не так.

Слишком светло.

Возле телег горело сразу несколько костров, хотя я точно помнил, что перед уходом люди укладывались спать. Теперь же оттуда доносились голоса, кто-то громко засмеялся, другой человек ответил ему, и сразу заговорили ещё несколько.

Первой мыслью были комиссариатские.

Если эти хомяки решили явиться ночью, то зря я так хорошо разговаривал с генералом и так плохо — с ними.

Я ускорил шаг.

И вдруг услышал голос.

— Да не было там никакого сома, мать твою! Коряга меня по ноге шарахнула! — громко возмущался кто-то возле костра, и от одного этого хриплого голоса я остановился посреди дороги.

Свои!

От авторов:

Катастрофа Бронзового века. Первая глобальная цивилизация рухнула под напором стихии и войн. А ведь все еще можно спасти… https://author.today/work/425225

Глава 12

Довская дорога.

18–21 июля 1812 года.

Несколько мгновений я просто стоял, боясь поверить собственным ушам, а потом почти побежал. Потом, когда увидел вновь некоторое время стоял, не сразу доверившись и собственным глазам. Мало ли, ночь, туман… усталость и привиделось.

Еще и бок отозвался болью, но сейчас мне было плевать на нее.

Между телегами толпились люди. Аглая выскочила к ним прямо в длинной рубахе, только накинув поверх одеяло, и теперь хлопотала возле лежавшего на сене раненого. У костра сидели грязные, оборванные, осунувшиеся егеря. Не все. Это я понял сразу. Но много.

А посреди них сидел Потапыч.

Грязный так, словно лично измерял глубину каждой канавы от Бобруйска до Рогачёва. Мундир разорван на плече, на лбу свежая ссадина, борода слиплась от воды и грязи. Один сапог заметно отличался от второго. Но он был жив.

Крёстный увидел меня, медленно поднялся и несколько мгновений тоже молчал.

— Ну чего застыл? Не признал? — спросил Потапыч, пытаясь усмехнуться, хотя голос у него предательски дрогнул.

Я подошёл и молча обнял его. Стиснул так, что он охнул, но почти сразу сам ударил меня ладонью по спине.

Крёстный охнул, хлопнул меня по спине и только тогда засмеялся.

— Полегче, ирод, я и без тебя едва целый, — проворчал Потапыч, отстраняясь и внимательно меня разглядывая.

— Я думал, ты погиб, — сказал я, чувствуя, как горло вдруг перехватило.

— А я думал, ты погиб. Выходит, оба дураки, — ответил крёстный и быстро провёл ладонью по глазам, будто туда попал дым.

Следом я обнял Захара, Ваньку-Балагура, осторожнее — Емельяна, который всё ещё был бледен и слаб. Его так, за компанию. Вернулся с лазарета, выжил и быстро приходил в себя. Чего бы не обнять

Наверное, выглядел я ребёнком, потерявшимся на ярмарке и наконец нашедшим родных, но плевать. За последние дни слишком многие исчезали внезапно, чтобы стесняться радости оттого, что эти живы, стоят рядом и матерятся знакомыми голосами. Ванька отстранился, оглядел меня и попытался пошутить, что ещё немного — и я начну их целовать, однако глаза у него подозрительно блестели. Потапыч ничего не сказал, лишь задержал ладонь у меня на плече на лишнюю секунду, а потом велел садиться к огню, пока кашу без меня не сожрали. Так всё и вернулось на место.

Я оглядел остальных. Людей было чуть больше двух десятков, несколько раненых. Один лежал с перевязанным плечом, другой сидел, вытянув перед собой босую ногу, которой уже занималась Аглая. Среди вернувшихся оказался и немолодой фельдфебель с густыми усами; тот тяжело опирался на подобранную где-то палку и заметно хромал на правую ногу.

Не наш. Да тут шестеро были не наши. Как и раньше, мы собирали людей под свое крыло.

— Ну… будет тут сырость разводить! — сказал Потапыч.

А ведь сырость была от сгущающегося тумана и от самого старика, глаза которого наполнились влагой. И он явно этого стеснялся, отворачивался, пряча эмоцию. Вот только он уже был окружен людьми в зеленых мундирах, и не только в них, но уже ставшими по духу егерями.

Потапыч прокрутился… Остановился и уже не стал скрывать слезы. Да и не только он… В этом мире, времени, не так чтобы слабостью считаются слезы. Люди редко сдерживают внутри себя эмоции.

Но скоро, не прошло и получаса, как мы почти закончили фонтанировать проявлениями чувств и расселись у центрального костра. Внутри, у самого огня были старшие егеря, не важно, в каких чинах. Но это наш костяк.

Дальше располагались те бойцы, кто пристал к нам еще во время выхода к армии, первого. Ну и дальше те стояли, а не сидели, те, кто пришел с Потапычем и другими. Ну и соседи пожаловали.

Мы были в неплохих отношениях с полком арьергарда, который занимался дежурством в самом хвосте. Нет, не с офицерами. Они хоть сильно носами и не крутили, но давали понять, что стену субординации и сословности ломать не позволят.

А вот солдаты и унтер-офицеры вполне шли на контакт и мы даже в какой-то степени сдружились.

Сейчас, захотел бы враг пробраться в расположение русской армии, минуя пикет, сделали бы это без проблем. Пикета, считай, что и нет. Он за нашим центральным костром собрался и жаждет «сказок на ночь». А ничем иным рассказы о приключениях егерей не могут быть. Иначе, если не было сложностей, то почему так долго они выбирались и нагоняли армию.