Солдат Отечества 2 (СИ), стр. 24

Ну и чем я особым стану отличаться от младшего унтера, к слову которого и без того прислушиваются? Но лиха беда началом. Может что и выйдет, фельдфебеля получу, а там…

— Служу государю и Отечеству, ваше превосходительство, — произнёс я, поскольку ничего умнее в голову не пришло.

— Вот и служи, — спокойно ответил Раевский и придвинул следующий лист. — Только к Пятому егерскому сейчас не побежишь. Паскевич ушёл далеко. Полк, должно быть, уже где-то на полпути к Орше, а может, и дальше. Пока будешь при арьергарде. Здесь для тебя дело найдётся.

Я лишь кивнул. Вот это известие было куда хуже. Пятый уходил всё дальше, а вместе с ним отдалялась возможность нормальной, без лишней суеты и напряжения, социализации. Впрочем, привычной мою нынешнюю жизнь можно было называть лишь при очень богатом воображении.

Раевский тем временем взял другой лист и неожиданно нахмурился.

— А дело для тебя уже нашлось. На тебя комиссариатские чиновники жалуются, — сообщил генерал, посмотрев поверх бумаги. — Пишут, что препятствуешь изъятию имущества для армейских нужд, угрожаешь должностным лицам и удерживаешь при себе оружие, повозки и лошадей. Бить их грозишься, бранными словами покрываешь и ты и иные егеря.

Вот ведь пухлые хомяки. Не сумели отнять добро — решили добраться до меня через начальство.

— Ваше превосходительство, имущество не казённое. Часть куплена, часть добыта нами, часть принадлежит людям, которые идут со мной. Раненых на этих же повозках возим, — объяснил я, чувствуя, как настроение опять начинает портиться. — Они хотели забрать почти всё, не особенно разбираясь, что и кому принадлежит.

— Знаю. Их объяснение я тоже читал, — сказал Раевский и постучал ногтем по бумаге. — Потому решение такое. Оружие, которое не соответствует армейскому образцу и вам самим не требуется для службы, продать. Именно продать, Белавин, а не отдать. Пусть комиссариат платит либо ищите другого покупателя с разрешения начальства. Нечего таскать за армией лишний арсенал. Такое позволить мог только ваш офицер, но такого нет… сам генерал Раевский озаботился.

Он вновь устало усмехнулся.

Генерал помолчал, ещё раз просмотрел жалобу и отложил её в сторону.

— Остальное имущество оставляю на ваше усмотрение. Повозки нужны для раненых — пользуйтесь. Кони ваши — оставляйте. На то и уставы имеются. Собственное имущество людей никто отбирать не должен. Только бумаги приведи в порядок, чтобы завтра другие комиссариатские деятели снова ко мне не прибежали, — добавил Раевский, и по тому, как он поморщился, я понял: пухлые хомяки успели надоесть не только мне.

— Будет исполнено, ваше превосходительство, — ответил я, уже представляя, с каким удовольствием сообщу этим господам, что оружие они действительно могут получить. За деньги. Желательно хорошие.

Раевский потянулся к следующему донесению, но вместо него взял небольшой листок, лежавший отдельно.

— Теперь о твоей сестре. Доктор Гринберг её хвалит, — сказал генерал, и я невольно насторожился. — Говорит, девица толковая, раненых не боится, перевязки делает уверенно, быстро учится. И постоянно является к нему с какими-то новыми предложениями. Кто она такая?

Взгляд генерала стал жестким.

Он не был высокого роста, даже ниже меня, но сейчас смотрел, как свысока, нависая, словно бы гигант. А всего-то приподнялся и оперся руками о стол. Прядь его черных волос упала на глаза, но не скрыла взгляд. А генерал не убирал препятствие для зрения. Был серьезным.

Что? Поймали недавно какого шпиона, так теперь во всех ищут? Ну это, на самом деле и правильно, хоть и несколько обидно. Ну какая Аглая шпионка? Разве же только в мою пользу? Так я России служу.

— Аглая, ваше превосходительство. Сестра моя, — ответил я, хотя прекрасно понимал, что спрашивают не имя. — Названная. Но так легче пригожей деве быть тут, в войсках. Ей вольную выписал барин, да отдал французам, мы ее вызволили. Вот… смышленая оказалась, с того света вытягивала раненых. И кашу готовила, и даже стирала, когда нужно.

Несколько изменил я первоначальную историю. Но, думаю, фальши в моих словах уловить было нельзя. Почти во всем правда.

— Что сестра — мне известно. Что названная — нет. Но тут мудро поступили, и что представляется она дочкой солдатской. Иначе… бабе не место на войне, — сухо заметил Раевский. — Откуда у неё лекарские познания? Доктор говорит, некоторые вещи она предлагает такие, каких от девицы её лет никак не ожидал.

Вот тут почва стала неприятно зыбкой. Рассказывать корпусному командиру про микробы, гипсовые повязки и прочие достижения медицины будущего я пока не собирался.

— Читать любит, ваше превосходительство. И память хорошая. Барин ее учил, травница, шептунья… Способная. А теперь возле докторов почти всё время проводит, — ответил я, стараясь выглядеть человеком, которому вообще непонятно, что здесь удивительного.

Раевский задержал на мне взгляд, и мне показалось, что ответ его не убедил. Однако допытываться он не стал.

— Гринберг просит оставить её при лазарете и разрешить помогать. А это он… строптивый медикус… Я возражений не имею. Раз доктор считает полезной — пусть работает, — сказал генерал и уже хотел отложить бумагу.

Вот тут я вспомнил предупреждение адъютанта: ничего не просить. Очень хороший совет. Разумный. Наверное, именно поэтому я решил ему не следовать. Ну не мог же я упустить момент. И товарищи спросят, почему смалодушничал и не спросил.

— Ваше превосходительство, разрешите просьбу? — произнёс я и заметил, как стоявший неподалёку адъютант медленно поднял на меня глаза.

Раевский тоже посмотрел на меня, но сердиться не стал.

— Говори уж, раз начал, — разрешил генерал, отложив перо.

Но было видно, что недовольный. Да мало кто любит, что бы его просили после того, как он уже сам, от своих щедрот благоденствовал.

— За корнета, ваше превосходительство. Того самого, из Ахтырского гусарского. Я хотел просить…

— Знаю, о ком ты, — перебил меня Раевский, и его лицо стало серьёзнее. — Мне докладывали об этом деле. И о твоём участии тоже. Не думал, что такое можно…

Я замолчал, ожидая продолжения. Генерал поднялся из-за стола, размял затёкшие плечи и несколько секунд смотрел на карту. Стоя он казался ещё выше и массивнее.

— Ты не глуп… словно бы и учился и много слышал, думал… Весьма занятный ты солдат. Но скажу, поймешь ли… Князь Васильчиков — шеф Ахтырского полка, и ссориться с ним из-за корнета я не намерен, — наконец сказал Раевский, повернувшись ко мне. — Тем более вмешиваться прямо в дела чужого полка. В армии, Белавин, кроме справедливости существует ещё подчинённость. Иногда она раздражает, но без неё армия очень быстро перестаёт быть армией.

— Понимаю, ваше превосходительство, — ответил я, хотя внутри уже неприятно похолодело.

— Не спеши хоронить свою просьбу, — остановил меня Раевский, заметив мою реакцию. — Я сказал, что не стану ссориться с Васильчиковым. Но поговорить с ним могу. Ничего не обещаю. Если обстоятельства действительно такие, как мне передавали, постараюсь помочь без шума и без того, чтобы один генерал учил другого управлять собственным полком.

— Благодарю, ваше превосходительство, — произнёс я уже совершенно искренне и чуть склонил голову.

— Благодарить будешь, если получится. И… — он тем же, колючим, взглядом посмотрел на меня. — Вы там какого-то важного барончика отправили к праотцам. А он из вольтижеров французских, но был связным со шпионкой… Впрочем, это не для тебя уже. Так вот… Считай, есть у кого-то должок к тебе.

— Рад стараться. Может в чем помощь нужна?

Генерал усмехнулся.

— Голову повело от милости моей? Какая с тебя помощь? Ну да буду помнить, коли что, — ответил Раевский и вернулся за стол. — А теперь последнее. Раз твой прежний полк ушёл, а ты остаёшься здесь, завтра передадут тебе несколько человек.

— Каких именно, ваше превосходительство? — спросил я, уже по интонации чувствуя подвох.

— Пехотинцев, отставших от своих частей. Справилили же вы у Бобруйска? А там много свободных отрядов составили полк. И бились же… Есть легкораненые, уже способные нести службу. Есть несколько человек, которых пока подозревают в дезертирстве, но окончательно ничего не доказано, — пояснил Раевский, перебирая бумаги. — Разберёшься. Учить людей, как я понял, умеешь. Вот и учи. Из годных соберёшь команду, негодных представишь обратно. А если кто действительно решит бежать — тогда уже разговор будет другой.