Солдат Отечества 2 (СИ), стр. 23

Он почему-то вздохнул. Наверное, ответ ему не понравился. Или поздно и офицер всех винит в своем недосыпе, тем более таких вот младших унтеров, как я. Впрочем, сонения берут, что генерал часто с

Я шагнул вперёд. За спиной остались костры, ночной говор огромного лагеря, ржание лошадей, скрип телег и мерцающие среди деревьев огни. Впереди из-под полога пробивался жёлтый свет.

Где-то там находился человек, чьё имя я знал за двести лет до нашей встречи. А он обо мне ещё час назад, скорее всего, вообще не слышал.

Я глубоко вдохнул. И вошёл в шатёр.

От автора:

Шанс начать жить заново выпадает не каждому. Как не совершить тех поступков, из-за которых в прошлой жизни всё пошло наперекосяк? Будет не просто, очень не просто… https://author.today/work/559869

Глава 11

Восточнее Рогачева. Смоленская дорога на Довск.

17 июля 1812 года.

Я глубоко вдохнул и вошёл в шатёр.

Внутри оказалось светлее, чем я ожидал. На большом складном столе горели две свечи, ещё один фонарь висел на центральной стойке шатра. Их жёлтого света хватало, чтобы рассмотреть разложенную карту, придавленные чернильницей края каких-то ведомостей, стопку донесений, несколько карандашей и раскрытую записную книжку. Здесь пахло воском, табаком, влажным сукном и ещё чем-то терпким, лекарственным. У дальней стенки стояла узкая походная кровать с небрежно брошенной на неё шинелью, рядом — пара сундуков и небольшой столик с нетронутым ужином. Судя по всему, генерал либо ещё не ел, либо уже забыл, что собирался это сделать.

Сам Раевский сидел за столом, чуть склонившись над бумагами. Я слишком хорошо помнил его по портретам, а потому первые мгновения испытывал странное чувство, будто знакомое изображение вдруг сошло с холста и обрело объём. Николай Николаевич оказался высоким, крепко сложенным мужчиной с широкими плечами, смуглым выразительным лицом и густыми тёмными бровями. В нём не было ничего от нарочито величественного полководца: уставшего человека выдавали чуть растрёпанные волосы, расстёгнутый у горла мундир и глаза, которые, несмотря на поздний час, оставались удивительно внимательными.

Кроме генерала в шатре находился адъютант, молча разбиравший бумаги у второго столика. Возле входа стоял пожилой фельдфебель с седыми усами. Когда он отступил в сторону, освобождая мне проход, я заметил, что тот сильно припадает на левую ногу. Старый служака скользнул по мне оценивающим взглядом, задержался на моей кое-как приведённой в порядок причёске и едва заметно усмехнулся.

Раевский тем временем дочитал лист до конца, поставил на полях какую-то отметку и лишь после этого поднял голову.

— Белавин? Подойди ближе, чего у входа застыл, — негромко сказал генерал и указал пером на место перед столом.

— Так точно, ваше превосходительство. Младший унтер-офицер Белавин по вашему приказанию прибыл, — представился я, подходя и вытягиваясь по стойке смирно.

— Экий ты… громкий. А говорят, что егеря строю и порядку не обучены…

Раевский несколько мгновений разглядывал меня, после чего перевёл взгляд на мою сторону. Видимо, как я ни старался держаться прямо, боль всё-таки заставила едва заметно беречь бок.

— Ранен? — спросил генерал, отложив перо.

— Уже почти нет, ваше превосходительство. Заживает, — ответил я и постарался расправить плечи ещё сильнее.

— Тогда не изображай из себя статую. Если больно — стой как удобнее, — произнёс Раевский без улыбки и снова придвинул к себе бумаги. — Мне про тебя уже доложили. Теперь хочу услышать от тебя самого. Рассказывай, что произошло у Бобруйска. Коротко, по порядку и без геройства. Геройство мне в донесении уже написали.

Последняя фраза заставила адъютанта едва заметно улыбнуться, а я понял, что сочинять красивую историю здесь действительно не стоит. Начал с того момента, когда стало ясно, что французов больше и отходить спокойно они нам не позволят. Раевский слушал, одновременно просматривая лежавший перед ним рапорт. Иногда делал пометки, один раз подозвал адъютанта, тихо велел передать какую-то бумагу дальше и тут же вернулся к моему рассказу.

— Погоди. Кто приказал занять эту позицию? — спросил генерал, прижав пальцем место на карте.

— Я, ваше превосходительство. Старшего рядом уже не было, а французы подходили, — ответил я, стараясь не добавлять ничего лишнего.

— Почему не отошли сразу? — продолжил Раевский, подняв на меня внимательный взгляд.

— Не успевали. На открытом месте нас бы догнали. Решил сначала заставить их развернуться, задержать огнём, а потом отходить, — пояснил я и, немного помедлив, добавил: — Другого разумного выхода тогда не увидел. Сесть в седло и уйти можно было. Но телеги с раненными запаздывали. Стреляли для острастки. Но свезло в том, что враг мог помыслить, что мы его в ловушку ведем. Остепенился француз, стал рассудительным, не шел в погоню сразу. На том и выиграли, ваше превосходительство.

Раевский ничего не сказал, только сделал короткую пометку. Дальше вопросы посыпались один за другим: сколько было людей, сколько оставалось боеприпасов, откуда появились французы, кто прикрывал отход, сколько успели сделать выстрелов, когда начали спускаться к воде. Очень быстро я понял, что генерал знает о том бое куда больше, чем предполагал. Какие-то сведения ему уже дали казаки, какие-то — другие участники, и теперь он не столько слушал рассказ, сколько сверял разные кусочки одной картины.

Когда я закончил, Раевский некоторое время молча смотрел на карту, постукивая пальцем по столу. Затем откинулся на спинку стула и потёр уставшие глаза.

— Хорошо действовали, Белавин. Ты и другие егеря. Не без ошибок, но кто их в бою не делает, тот обычно в бою и не бывал, — сказал генерал и посмотрел уже прямо на меня. — Главное, задачу выполнили. Неприятеля задержали, своим дали время отойти. Потому твоими действиями я доволен. И действиями людей, которые были с тобой, тоже.

Я почувствовал, как внутри отпускает тугая пружина, которую до сих пор даже не замечал. Оказывается, всё время разговора ждал не столько похвалы, сколько вопроса: «А какого чёрта, унтер, ты вообще командовать полез?»

Раевский снова взял перо и, прежде чем продолжить, быстро написал несколько строк на отдельном листе.

— Каждому из твоих людей, кто участвовал в том деле и остался жив, назначу по пять рублей, — сообщил он, промокнув написанное песком. — Список представишь завтра. Ты же грамотный?

— Так точно, ваше превосходительство. Грамотный и французскую речь разумею и английскую…

— Ну, братец, бранные слова на французском — это еще не знать язык, — устало усмехнулся он. — И не нужно себя нахваливать. Делами показывай, какой ты молодец. Вижу… Только мёртвых в список не вписывай и лишних живых тоже не рожай. Проверят.

Пять рублей для солдата были не теми деньгами, которые можно незаметно пропить за один вечер, хотя русский человек при должном усердии, подозреваю, способен победить и такую задачу. Это немало. Не корова, конечно, а солдаты, до конца так и не лишенные крестьянского мировоззрения, часто именно скотиной меряют достаток. Но хорошая свинья, коза — они стоял пяти рублей. А это уже немало.

— Премного благодарен, ваше превосходительство. Люди это оценят, — ответил я, действительно испытывая благодарность скорее за них, чем за себя.

— А тебя благодарить пока рано, — заметил Раевский, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. — С сегодняшнего дня произведу в старшие унтер-офицеры. Раз уж взялся людьми командовать и справился, пусть звание хоть немного соответствует тому, чем занимаешься. Адъютант оформит.

Вот тут я всё-таки растерялся. Повышение ожидалось когда-нибудь потом, после рапортов, согласований и прочей армейской алхимии, способной превратить простой лист бумаги в событие государственного значения. Раевский же сообщил об этом так, словно только что распорядился добавить мне каши.