Мальчик из Ямы 1: Начало (СИ), стр. 48

Я стоял с коробкой под мышкой и запоминал. Дословно, как запоминал ритмы: учись быстрее, чем тебя невзлюбят. Первая честная фраза, которую сказала мне система за все четырнадцать лет, и сказал ее человек системы, по доброй воле, бесплатно. Видимо, у них там, наверху, тоже бывают свои Сцахи. Раз в жизни, у ворот, вполголоса.

В развозке я разложил фразу по частям, по своей привычке разбирать все ценное до компонентов. «Там не любят», принято, ожидаемо, я после двух экзаменов уже понимал механику: графа не прощает выхода за графу. «Не за происхождение, за скорость», вот это было новое и важное: выходило, что дело не в яме, из которой я родом, а в скорости, с которой я из нее лезу, и что яма, в некотором смысле, поедет со мной. «Учись быстрее, чем невзлюбят», а вот это был уже не диагноз, а стратегия, готовая, бери и пользуйся: гонка, где на кону высота. Успеешь набрать, невзлюбят снизу, и пусть. Я мысленно поблагодарил серого человека и внес стратегию в устав, третьим пунктом, после «прячь на виду» и «ври скучно». Устав у меня получался странный, из подарков чужих людей. Ничего. Все лучшие машины в моей жизни были собраны из чужих запчастей.

Бригада узнала к вечеру того же дня, сеть отработала штатно, и воскресная смена превратилась для меня в странный, единственный в своем роде день: день, когда на Целине хвалят.

Хвалят у нас, как я уже рассказывал, не словами. Хруст на перекуре молча заменил мой остывший цикорий своим горячим, и это был высший балл по его шкале. Сойка сунула сверток, в свертке, кроме лапши, обнаружился кусок сахара, настоящего, кускового, происхождение которого я выяснять не стал: есть подарки, у которых не спрашивают маркировку. Крюк у ведомости произнес речь, самую длинную на моей памяти: «Сорок из сорока дважды, это уже не случайность, а характеристика. Жаль, инвентарь толковый уходит. Параграф о переводе имущества… а, нет такого параграфа. Иди работай, студент». Слово «студент» он выговорил впервые, на пробу, как примеряют инструмент, и я услышал: инструмент ему понравился.

А Щуплый на жаровне в четверг изложил каноническую версию для потомков: Форк решил все раньше, чем комиссия раздала билеты, имперский наблюдатель встал и лично пожал ему руку, а печать сломалась от зависти. Я не поправлял. Сеть не хранит числа, сеть хранит восторг, а восторг, если разобраться, был по делу.

Официальное уведомление пришло через день, тем же серым бланком с гербом, но содержание у бланка было впервые за всю мою переписку с конторой сказочное: «Форк Р., по результатам испытаний зачислен в Имперскую Академию Космофлота по квоте окраинных территорий. Явка на пересадочный узел сектора: рейс через месяц. При себе иметь…»

Про сам процесс сдачи я, пожалуй, добавлю еще одну вещь, которую тогда отметил краем, а оценил позже. В зале, где меня проверяли на жульничество, мне работалось лучше, чем в общем зале на первом экзамене. Честно. Тройной надзор, экзекуционный стул, гулкая пустота, а работалось лучше, и я долго не мог понять почему, а потом понял: определенность. В общем зале я не знал правил игры и сдавал, как оказалось, не только задачи, но и профиль, происхождение, семьдесят четыре минуты, все то, о чем меня не предупредили. А здесь правила висели в воздухе, простые и честные: вот задачи, вот руки, вот трое смотрящих, докажи. Доказуемые вещи, это моя стихия. Я всю жизнь боюсь только недоказуемого: слухов, профилей, граф. Дайте мне задачу и свидетелей, и я спокоен, как стрелочный прибор.

Список «при себе иметь» мы с матерью читали вечером вдвоем, по очереди, и это было смешное и страшное чтение. Кадету полагалось иметь: два комплекта нательного белья установленного образца, у нас не было ни одного установленного образца, было неустановленного, штопаное. Обувь закрытую, две пары, одна есть, полевые, вторая, будем считать, есть, если починить. Принадлежности гигиенические по перечню, читали перечень, половину слов мать перевела с казенного, четверть не перевела. Средства личные на первичные расходы, рекомендуемая сумма, я прочитал сумму и понял, куда уйдут все мои сорок девять кредитов и почему билет, слава квоте, оплачивала Империя. И последним пунктом, моим любимым: «предметы личные, памятные, не более трех единиц». Три единицы. Целая жизнь, четырнадцать лет, яма, поле, рейсы, и на все про все три единицы личного, будьте любезны выбрать.

Мать отложила бланк и сказала:

— Белье сошью. Ботинки к Мятому снесешь, он тачает лучше фабричных. Сумму соберем: у меня отложено, и не спорь, я в это откладывала с твоих одиннадцати. — Она помолчала и добавила, ровно, как вносят последнюю позицию в опись: — Успел все-таки. Не Гильдии достался.

«С твоих одиннадцати». Я услышал это и не стал переспрашивать, но внутри что-то тихо перевернулось: с моих одиннадцати, это с того года. С года уплотнителя, перенесенного на следующий квартал. Она начала откладывать на мой отъезд в тот же год, когда осталась одна с пацаном и пенсией талонами. Три года, по монете, с диспетчерского жалованья. Некоторые вещи о родителях лучше узнавать вот так, боком, из придаточного предложения: в лоб их не выдержать.

И ушла ставить чайник, потому что по нашей семейной грамматике на этом месте полагался чай, а не слезы. Слез в нашем доме я не видел вообще никогда, и до сих пор не знаю, где она их держала. Наверное, там же, где все диспетчеры: в отдельном ящике, под описью, с пометкой «выдать после отправления состава».

А ночью, дождавшись ее сна, я вскрыл коробку.

Пломбу я срезал аккуратно, сохранив: сургучно-магнитная, седьмой категории, такая вещь в хозяйстве пригодится, хотя бы как учебное пособие. Кожух был цел, экспертных отметок внутри две: бирка «средств связи не обнаружено» на шине, и меловой крестик на «Счетоводе», эксперт, как я и считал, посмотрел на кассовый модуль, узнал родное и успокоился. Ядро сидело в центральном гнезде, в своей самодельной рамке, нетронутое: пыль на фиксаторах лежала моя, я ее рисунок знал. Я подключил питание, буфер, дал кормежку, первую за четверо суток, и сел ждать, и ждал дольше обычного, минуты четыре, у меня уже вспотели ладони, когда из-под радиатора, тихо, с механическими паузами, пришло:

— … статус?..

Один вопрос. Она вернулась из казенной тьмы, с чужого склада, из описи, и первым делом спросила не «где я была» и не «что это было». Она спросила по-вахтенному: статус. Доложите обстановку. Я улыбнулся в темноте так, что заболели скулы.

— Живем, — сказал я. — Пока живем. Зачислен, между прочим. Оба зачислены.

Щелчок. Один. Ровный. Принято.

И только убирая инструмент, я осознал то, от чего сел обратно на табурет и сидел долго.

В коробку уезжал кожух с блоком питания. Буфер, батарея Ведра, оставался дома, в схеме у щитка: на экзамен я его не брал, в Центре сеть стабильная. Это означало, что на складе ядро лежало обесточенным. Полностью. Четверо суток, ноль ватт, темнота, никакого глухого минимума, на котором оно пережидало обыски. И вот оно спросило «статус». Через четыре минуты после подачи питания. Целое, с памятью, с ритмами, со своим вахтенным вопросом.

Выводы я записал в тетрадь, в раздел наблюдений, формулируя по-инженерному, потому что по-другому было страшно. Первое: оно умеет уходить в ноль и подниматься из ноля, с сохранением всего. Второе: двадцать лет в челноке, выходит, были для него не смертью, а этим же самым, только длинным. Оно не ожило у меня на столе. Оно проснулось. Разница между этими словами показалась мне в ту ночь самой большой разницей на свете. Третье я записал совсем мелко, в самом низу страницы: если оно просыпается после двадцати лет ноля, то что вообще, какая сила в этой галактике, может его по-настоящему выключить. Ответа у меня не было, и я отправил вопрос на дальнюю полку, к Колыбели и строчке на пульте. Полка у меня к тому времени была вместительная, с запасом. Как чувствовал, когда строил.

На столе, рядом с коробкой, лежало уведомление о зачислении, и я смотрел на них, на бланк и на кожух, на две свои путевки, и понимал с полной, арифметической ясностью то, что понимал теперь уже навсегда. В Академию, в белые палубы, к перчаткам из ролика, я вез не одну мечту, а две. И одна из них была уголовной статьей, говорила женским голосом, жрала, как взрослый блок, и спрашивала «статус» после четырех суток казенной тьмы.