Мальчик из Ямы 1: Начало (СИ), стр. 44

Дома было тихо. Вот этого я не рассчитал, к этому не готовился, и это оказалось самым тяжелым итогом дня, тяжелее аннулирования, тяжелее кабинета двенадцать.

Стол стоял пустой. Не пустой вообще, учебники, тетради, чек Чиптика, ставший теперь бессмысленным, а пустой в середине, там, где четыре месяца жила машина: четыре вмятинки от ножек на пластике и черная лунка от паяльника, оставшаяся без соседа. Ведро стояло в углу, темное, обесточенное, с опущенным манипулятором. Ящик под койкой был легче на восемьсот граммов: пусто было даже там, где никто не видел. Я поужинал, лег, погасил свет и лежал, слушая контейнер, и контейнер молчал. Весь. Впервые за четыре месяца в полночь не включилась кормежка, не пришел первый ритм, длинный, три коротких, длинный, не щелкнуло ни разу «принято». Дом, оказывается, все это время звучал, а я и не знал, что слышу это, пока не выключили.

Я лежал в этой тишине и держался за единственное, что у меня осталось: за процедуру. Три дня. Пересдача. Сорок из сорока на казенном терминале, и претензии снимаются, и вещдок возвращается под расписку, параграф я выучил наизусть еще в кабинете. Все зависело от меня, от моих пальцев на чужой клавиатуре, и это, если вдуматься, было честнее всего, что случалось со мной за год: никаких скидок, никаких зевков Крюка, никаких ящеров-заступников. Я один, терминал с западающими клавишами и сорок задач.

Она там, в серой коробке, под пломбой седьмой категории, в описи, среди чужого конфиската, одна, в темноте, без кормежки, и молчит, потому что я приказал молчать, сколько понадобится.

Я приду. Я всегда прихожу за своим железом.

Держись там, слышишь.

Глава 18

Вещдок

Есть на Целине выражение, которым описывают ожидание беды или ответа: «сидеть на весах». Не «ждать», не «маяться», а именно сидеть на весах: ты уже взвешиваешься, стрелка уже пошла, но циферблат повернут от тебя, и сколько ты вытянул, узнаешь, когда весовщик соизволит развернуть. Три дня до пересдачи я просидел на весах, и это, доложу вам, была самая длинная посадка в моей жизни.

Три дня, если кто не знает, это вообще очень по-разному много.

Три дня рейса пролетают, как один: вахты, разгрузка, сон. Три дня до зарплаты тянутся, но у них есть расписание. А три дня, в течение которых твое самое дорогое лежит в серой коробке на казенном складе, под пломбой седьмой категории, в описи, среди чужого конфиската, эти три дня не идут вообще. Они стоят. Стоят и тикают, я в первый же вечер обнаружил, что слышу наши дешевые настенные часы, которых не слышал никогда в жизни, с рождения. Тик. Тик. Тик. Время, оказывается, имеет звук, и звук этот включается ровно тогда, когда времени у тебя нет.

Утром первого дня была смена, и смена эта заслуживает отчета, потому что на ней я узнал, как выглядит мое дело в пересказе бригадной сети.

Сеть, разумеется, все уже знала: аннулирование разошлось по квадратам раньше, чем я доехал до дома. Но знала она по-своему, с художественной обработкой, и к утру моя история существовала в трех редакциях. По первой, самой популярной, я решил все задачи за час, и комиссия испугалась. Просто испугалась, без уточнений, и эта редакция мне, честно говоря, льстила. По второй, у меня нашли «военную машинку», и теперь будут разбираться, откуда, эта редакция мне не льстила совсем, и я потратил перекур, чтобы скучным голосом внедрить поправку: кассовый процессор, чек есть, экспертиза смотрит. По третьей, самой целинской, меня «зарубили по происхождению», и вот с этой никто даже не спорил, включая меня: она не нуждалась в подробностях, она была у нас видовой памятью.

Щуплый подсел на перекуре с горящими глазами:

— А правда, что ты сорок из сорока? За час?

— За семьдесят четыре минуты, — сказал я, и по тому, как он выдохнул, я понял, что к вечеру будет «за сорок минут», а к пятнице «быстрее, чем раздали билеты». Сеть не умеет хранить число. Сеть хранит восторг.

Крюк высказался в своем жанре, у ведомости, не поднимая глаз:

— Параграф не помню, но смысл такой: пересдача, это та же смена, только весовая другая. Норму дал раз, дашь и два. Все, иди, инвентарь, не отсвечивай.

А Сойка не сказала ничего. Она подошла в конце смены, сунула мне сверток, в свертке была лапша, настоящая, со специями, и ушла раньше, чем я открыл рот. Лапша со специями по нашей внутренней бирже котировалась как «держись, мы рядом», и курс этот не менялся никогда.

Вечером же, после смены, я посвятил себя тому, что умею: расчету. Сел за пустой стол, на котором остались четыре вмятинки и лунка, положил лист и посчитал свои страхи столбиком, по всем правилам инженерной оценки рисков, как считал бы прочность узла.

Риск первый: экспертиза вскроет машину и полезет в ядро. Вероятность я оценил как низкую, и вот почему. Экспертиза в Центре, это не имперская лаборатория, это клерк с тестером, у которого таких коробок на складе десятки, а интересных среди них ноль. Что он сделает? То, что делали все до него: откроет кожух, увидит «Счетовод» в резервном гнезде, кассовую маркировку, чек в деле, прозвонит на передатчик, передатчика нет, напишет «средств связи не обнаружено, устройство вычислительное кустарное» и закроет. Разбирать самодельный монтаж до последнего модуля ему не за что: за это не платят, а скука, мой старый союзник, работает и на казенных складах. Ядро в центральном гнезде выглядит как безымянный блок в самодельной рамке. Опознать его может человек, который видел такие. Я таких людей знал ровно одного, и он сидел в лавке у стены Купола, а не в штате Центра.

Риск второй: ядро подаст голос. В тишине склада, ночью, среди коробок. Сторож услышит писк или, хуже, речь, и вот тогда все, тогда никакая скука не спасет. Я гнал от себя картинку, а она лезла: темный стеллаж, серые коробки, и из одной, сквозь сургуч, тихое, с механическими паузами: «…внимание экипажу…» Бр-р. Не лезь, картинка, ты не по делу. По делу вот что: она молчала при обыске сама, без приказа, два часа, оценив угрозу. Значит, оценивать она умеет. Значит, и на складе оценит. Держаться за это «значит» было ненаучно, между «два часа» и «трое суток» лежала пропасть, но других перил у меня над этой пропастью не было.

И вот здесь мой столбик уперся в графу, для которой у меня не было цифры. Я не знал вероятности. Я приказал молчать, и она подтвердила, и при обыске она молчала сама, без приказа, потому что оценила угрозу. Но обыск длился два часа, а склад, это трое суток темноты, без кормежки, на остатках буфера, если буфер вообще жив в опечатанной коробке. Что делает ее… что делает такое ядро, когда энергия уходит, а вокруг чужая тишина? Засыпает? Зовет? Я не знал. Неизвестная вероятность хуже плохой: с плохой хотя бы можно работать, ее можно заложить в расчет с запасом, а неизвестная не закладывается никуда, она просто сидит в столбике дырой и тикает вместе с часами.

Был и риск третий, самый простой и потому самый тяжелый: не сдать. Казенный терминал, тройной надзор, чужая клавиатура, и порог теперь не тридцать один, порог теперь сорок: пересдача подтверждает результат, а результат у меня, на беду, был идеальный. Подтверди я тридцать девять, и это будет не «прошел», это будет «в первый раз, выходит, все-таки мухлевал». Сорок из сорока, на машине втрое медленнее моей, без права на запавшую клавишу. Я прикинул хронометраж: если считать головой все, что можно, и жать на терминал только в неизбежных местах, время сходилось. Впритык, без чая и без паники, но сходилось. Эта графа хотя бы считалась.

А вот графа «что, если не сдам» не считалась вовсе, и я ее, посидев, вычеркнул. Не из храбрости. Из гигиены: план Б в этом деле не существовал, а несуществующие планы жрут ресурс хуже существующих страхов. Не сдам, значит, жулик по протоколу, значит, вещдок уходит в утилизацию или куда там уходит казенное, и дальше думать было нельзя, там кончались столбики и начиналось такое, от чего дрожали руки. Руки мне были нужны недрожащие. Вычеркнул.