Мальчик из Ямы 1: Начало (СИ), стр. 43

Сорок задач кончились через семьдесят четыре минуты после старта. Я проверил бланк дважды, каждую запись, каждый знак: четырнадцать минут на проверку. Посидел еще минуту, просто дыша: жалко было уходить из этого состояния, оно такое не каждый год выпадает. Потом поднял руку и сдал работу.

По залу, пока я шел к столу комиссии, поворачивались головы. Городские, с чехлами, сидели над двенадцатыми-пятнадцатыми задачами, и на лицах их читалось то, что я по молодости принял за уважение, а следовало прочитать как показания свидетелей. Семьдесят четыре минуты из ста восьмидесяти. Я сдал бланк, наблюдатель за столом посмотрел на часы, на бланк, на меня, и что-то отметил. Я вышел в зал ожидания и сел ждать результатов, довольный, как дурак. Как молодой, натасканный, подготовленный дурак, который решил сорок из сорока и думает, что дело в сорока из сорока.

Два часа ожидания я провел в зале, у заедающего ролика, наблюдая, как выходят остальные. Экзаменационный зал отдавал людей по одному, как шлюз, и по каждому выходящему читался результат: городские выходили, оживленно жестикулируя, и тут же начинали пересказывать друг другу задачи, все громче с каждой минутой, это у них называлось «сверить ответы», а служило вытеснению ужаса. Грунд вышел за сорок минут до конца, невозмутимый, встал у стены и ел брикет: решил, сколько решил, доедать время не видел смысла, здоровая философия. Круми-близнецы вышли синхронно, за десять минут до финала, с одинаковыми лицами, и по этим лицам не читалось ничего: торговая школа. Сосед с «Логосом» выполз в самом конце, мокрый, и на меня старался не смотреть.

Результаты объявляли по спискам на экране, поверх ролика. Я нашел свою строку с третьей попытки, потому что искал ее в списке прошедших.

«Форк Р. — результат аннулирован до выяснения. Явиться в кабинет 12».

Шел я в этот кабинет по коридору, который помню до заклепки: казенный, длинный, с дверями по обе стороны, и за одной из дверей стрекотал принтер, и пахло сургучом и пылью бумаг, особой, архивной, ничего общего с нашей полевой. Ноги несли ровно, лицо держалось, а внутри крутилась одна мысль, по кругу, как Трудолюб с зависшим блоком: они видели, как я решаю. Наблюдатели стояли за спиной весь экзамен. Они видели черновики, разметку, руки. Что еще нужно-то?

Ответ на этот вопрос мне выдали в кабинете, и он оказался прост: нужно, чтобы било с профилем.

В кабинете двенадцать сидели трое: наблюдатель из зала, немолодой, с усталыми глазами человека, двадцать лет смотрящего чужие спины, клерк Центра за терминалом и представитель Гильдии, которого я не знал. На столе перед ними лежал мой бланк, сорок ответов, и стоял мой вычислитель.

— Семьдесят четыре минуты, — сказал наблюдатель без предисловий, постукивая пальцем по бланку. — Сорок из сорока, предварительно. Порог этого года, тридцать один. Лучший результат сектора за… — он глянул в терминал, — за одиннадцать лет. Показан экзаменуемым со свалки, из вечерней школы, на кустарном вычислительном устройстве. — Он поднял на меня глаза. — Либо ты гений, либо жулик. Статистика за второе.

— Я готовился, — сказал я. Скучно сказал, по уставу, хотя внутри уже поднималось. — Год. По ночам. Можете спросить школу, соседей, счетчик наш можете спросить, он подтвердит.

— Спросим, — согласился наблюдатель без иронии. — Не сомневайся, всех спросим, у нас это умеют. Пойми меня правильно, парень. Я не говорю, что ты списал. Я говорю, что твой результат не бьется с твоим профилем, а когда результат не бьется с профилем, регламент велит проверять. С твоим происхождением так не считают, понимаешь? Не потому, что не могут. Потому что не бывало. А чего не бывало, то проверяют. Проще проверить, чем поверить, дешевле для всех.

Он говорил без злости, устало, почти сочувственно, и это было хуже злости: со злым можно спорить, а этот просто озвучивал механику мира, как Хруст озвучивал список потерь. Система не считала меня лжецом. Система считала меня статистической ошибкой, а ошибки положено перепроверять. Меня обвинили в том, что я слишком хорош. Я бы, честное слово, даже гордился, если бы не хотелось выть.

— Процедура такая, — вступил клерк, разворачивая бланк протокола. — Результат аннулирован до проверки. Пересдача через три дня, здесь же, на казенном терминале, под тройным надзором: Центр, Гильдия, имперский наблюдатель. Подтвердишь результат, первый засчитывается, претензии снимаются. Не подтвердишь… — он не стал заканчивать, и правильно сделал. — Личное вычислительное устройство изымается на экспертизу как возможное несанкционированное средство. По результатам пересдачи вернем твое… устройство.

Паузу перед «устройством» он сделал брезгливую, мол, и словом-то это барахло называть неохота. Я смотрел, как второй клерк, вызванный звонком, кладет мой вычислитель в серую коробку, как заполняет ярлык, «устройство вычислительное кустарное, 1 шт.», как обматывает коробку лентой и прижимает к ленте пломбу, сургучно-магнитную, седьмой категории, я такие видел на серых контейнерах лифтовой площадки. Как ставит коробку на тележку, к другим коробкам, чужим.

Они опечатали мое барахло. Они опечатали мою…

Я оборвал мысль. Даже думать это слово в кабинете двенадцать было опасно: у меня с той ночи, как голос заговорил, завелось суеверие, что казенные помещения слышат. Внутри коробки, под сургучом, в кожухе покойного Гроссбуха лежало ядро, и оно молчало, как обещало, полный режим тишины, и мне оставалось молиться всем богам тарифной сетки, чтобы экспертиза оказалась такой же скучающей, как весь этот Центр, чтобы смотрели на «Счетовод», чтобы не совали щупы туда, куда не надо, чтобы…

— Устройство, — повторил наблюдатель, наблюдая за моим лицом. Профессионально наблюдая. — Жалко железку?

Вот он, момент. Первая проба скучной лжи на имперском уровне, перед человеком, который двадцать лет читает лица. Я пожал плечами, медленно, по-полевому, и сказал голосом, которым сообщают вес порожняка:

— Барахло. Кассовый процессор, короб от терминала, я таких два в месяц собираю. Это просто барахло. — И, помолчав, добавил ровно одну каплю правды, для вкуса, как учил рынок: — Паял долго. Ну да руки при мне.

Наблюдатель посмотрел на меня еще секунды три. Потом кивнул, каким-то своим мыслям, и подписал протокол.

Тележка уехала, увозя серую коробку в казенную глубину Центра, туда, где склады, описи и экспертизы, и я слышал ее колесики еще долго, дольше, чем позволяла акустика, наверное, уже внутри собственной головы. Одно колесико, кстати, поскрипывало, левое переднее, сухой подшипник, лечится каплей масла за полминуты. Я поймал себя на том, что мысленно чиню тележку, увозящую мой вещдок, и понял, что со мной, в общем, все ясно и уже навсегда. Мать ждала снаружи, у дверей: не уехала, конечно, никуда, простояла все четыре часа. Я рассказал ей все, коротко, по графам, впервые за долгое время вообще без пропусков, потому что в этом деле пропусков больше не было: аннулировали, пересдача через три дня, казенный терминал, тройной надзор, вычислитель на экспертизе.

Мать выслушала, глядя поверх моей головы на лозунг в окне Центра, и я видел, как у нее один раз, на слове «аннулирован», дрогнула и сжалась челюсть, и больше не дрогнуло ничего и нигде. Двадцать лет диспетчерской, они даруют человеку лицо, о которое ломаются любые новости. Помолчала. Потом сказала одно:

— Значит, сдашь дважды. Некоторым составам приходится проходить весовую два раза, если весовщик не верит цифре. Цифра от этого не меняется. — И, уже поворачиваясь к развозке: — Дома поешь и спать. Готовиться начнешь завтра: на казенном терминале главное, это скорость ввода, будешь тренировать пальцы на моей клавиатуре, я принесу списанную с терминала.

Вот так. Ни слова про несправедливость, ни вздоха про судьбу. Тренировать пальцы, принесу клавиатуру. Иногда я думаю, что все мое хваленое хладнокровие в авариях, это просто копия. Дешевая кустарная копия с одного диспетчера грузового терминала.

В развозке, глядя на уплывающий Купол, я подвел итог дня, по-нашему, столбиком. Сдал: сорок из сорока, лучший результат сектора за одиннадцать лет, не засчитано. Потерял: вычислитель, ядро, голос, три дня покоя. Приобрел: пересдачу под тройным надзором, казенный терминал с западающими клавишами и знание, во что мир оценивает пацана с ямы, который посмел посчитать быстро.