Мальчик из Ямы 1: Начало (СИ), стр. 42

— Завтра идем в казенное место, — сказал я в кожух. — Ты работаешь процессором. Только процессором. Считаешь, что вводят. Никаких голосов, никаких поправок, никаких «принято» вслух. Полный режим тишины, глубже, чем при обыске. Даже если я ошибусь. Слышишь? Даже если я ошибусь в задаче, молчать. Это приказ.

Шорох. Потом:

— … принято… режим тишины…

— И еще. — Я помолчал, подбирая слова, которых не было в уставах. — Если что-то пойдет не так… если нас разделят… молчи, сколько понадобится. Хоть год. Я приду. Я всегда прихожу за своим железом, спроси кого хочешь.

На это она не ответила ничем, даже шорохом, и я счел молчание согласием. Других вариантов у меня все равно не было.

Спал я перед экзаменом, как ни странно, хорошо. У меня вообще так устроено: накануне больших дней организм, видимо, понимая, что хозяину завтра понадобится все, отключает даже страх. Последнее, что я слышал, проваливаясь, был одиночный щелчок из ящика: ядро, посаженное с вечера на глухой минимум, пожелало, надо полагать, спокойной ночи. Или просто щелкнула металлокерамика. Я к тому времени уже перестал делить эти версии: обе были мои.

Утром мать надела чистое, будничное, я уже знал эту форму одежды: приемочная. Довезла меня до Купола, довела до дверей Центра, и там, в толчее у входа, взяла меня за плечи и развернула к себе. Осмотрела, как осматривают состав перед отправкой: сцепка, тормоза, пломбы. Поправила воротник, одним движением, точным, как все ее движения.

— Работай, сынок, — сказала она.

И пошла к развозке, не оборачиваясь, прямая, быстрая, и я стоял с вычислителем в руке и смотрел ей вслед, и почему-то именно эти два слова, самые простые из всех, что она мне говорила, легли куда-то глубже всех остальных. Работай, сынок. Не «удачи», удача, это для тех, кто не готовился. Не «я в тебя верю», вера, это для тех, кому нужны зрители. Работай. Все уже сделано, состав собран, путь открыт, дальше только работа. Я потом слышал эти слова еще много раз, но первый раз был живьем, у дверей Центра, и он самый.

Центр Распределения «Звездный Путь» внутри оказался ровно тем, что обещало название, если читать его по-целински: очередями. Экзаменационный день собрал квотников со всего сектора, и очередь наша была пестрая, как рынок: городские с Купола, чистенькие, с новыми вычислителями в чехлах, полевые вроде меня, пара докерских, и, отдельной группой, ксено-подростки, двое круми с одинаковыми костяными пеналами и молодой грунд, занимавший очередь как погрузочный модуль, основательно и навсегда. Окраина, котел, все как у нас: Империя открыта талантам, и талантам с утра занимать очередь.

Лозунг, кстати, присутствовал лично: «ИМПЕРИЯ ОТКРЫТА ТАЛАНТАМ» шло по стене зала ожидания буквами в мой рост. А под лозунгом, на экране, заедающем каждые полминуты, крутился рекрутский ролик. Тот самый. Белые палубы, белые перчатки, туманность на обзорном, бархатный диктор. Я сел напротив и, сам не заметив, начал проговаривать за диктором, беззвучно, одними губами, привычка, вшитая годами: «…исследовательские рейсы к новым мирам… Империя открыта талантам… Академия Космофлота ждет тебя». Сосед по скамье, городской, с чехлом, покосился на меня, как на психа, и пересел на полстула дальше. Я не обиделся. Человек, который знает этот ролик хуже меня, не соперник.

В очереди я простоял час двадцать и успел собрать обычный урожай наблюдений. Городские держались стайкой и громко, с нервным смехом, повторяли формулы, из чего следовало, что формул они не знают: знающий перед боем молчит. Круми-близнецы с костяными пеналами сидели на корточках у стены и играли в какую-то свою игру на пальцах, всех восьми, четыре руки на двоих в деле, и лица у них были безмятежные: у круми экзамен, это торг, а торговаться они умеют с рождения. Грунд стоял. Просто стоял, как стоит опора, и на вопрос клерка «волнуетесь?» ответил после паузы: «Стою». Клерк отстал. Я записал себе этот метод: на вопросы не по делу отвечать фактическим состоянием.

Сосед по скамье, тот, что отсел от моего шевеления губами, в конце концов не выдержал и спросил, кивнув на мой кожух с ручкой:

— Сам паял? — И, не дожидаясь: — Прикольно. А у меня «Логос-двенадцать», отец в метрополии заказывал. Говорят, на нем полбалла к результату, просто за скорость.

— Повезло, — сказал я скучно.

— Ну. — Он поискал, что бы еще сообщить. — А ты правда со свалки? И как там?

— Пыльно, — сказал я, и разговор умер своей смертью, к обоюдному, полагаю, удовольствию сторон. «Логос-12», значит. Полбалла за скорость. Я вспомнил лавку Чиптика, стеклянный колпак, рассрочку под поручительство и посмотрел на свой кожух с изолентой по периметру. Ничего, подумал я. Скорость, она не в чехле. Сейчас проверим, у кого полбалла.

Процедура допуска прошла штатно. Документы, уведомление, сверка личности. Вычислитель я предъявил, как положено: клерк на входном контроле открыл кожух, посмотрел на «Счетовод» в резервном гнезде и на ядро в центральном, увидел то, что видят все не-специалисты: самодельный ужас с ручкой от чемодана, спросил «передающие модули есть?», услышал «нет, вот схема», сверил габариты с регламентом и шлепнул на кожух допусковую наклейку. Вся проверка, тридцать секунд. Система смотрела на мою машину трижды за месяц, жучок, комиссия, контроль, и трижды увидела барахло. Скучная ложь, доложу вам, работает даже тогда, когда почти не врет.

Зал был на шестьдесят мест, столы в шахматном порядке, наблюдатели по периметру, все как мать репетировала, вплоть до скрипа. Стулья в Центре скрипели все, каждый своим голосом, я в первые минуты машинально составил акустическую карту зала: вот этот, справа-сзади, скрипит на согласных, сосед мой ерзает на каждой пятой минуте. Билет выдали в конверте, сорок задач, три часа, начали.

И я полетел. Не в переносном смысле, а в том самом, в каком летел когда-то Утюг по грядам: система из человека, машины и задачи, без единой лишней детали.

Вот это надо рассказать честно, потому что это было лучшее рабочее состояние моей жизни на тот момент, и оно было целиком мое. Задачи открывались, как маркировки под щеткой: слой за слоем, знакомые узоры. Орбитальная механика, я ее знал руками, я ее держал стрелкой на живом контуре. Тепловой баланс, я его считал для собственного радиатора. Тарифная арифметика, не смешите. Маркировки и допуски, я на них вырос. Я читал условие, размечал решение на черновике, быстро, карандашом, порядок действий, формулы, и только потом вводил числа в машину, и машина отдавала ответ из-под пальцев, и я записывал его в бланк и шел дальше. Ни разу, ни на одной задаче, она не сделала ничего сверх того, что делает арифмометр: считала введенное. Все развилки, все «как решать», все ловушки условий, это было мое, руками, головой, как учил отец: не верь конторе, верь рукам. Если кому-то важно, жульничал ли я в тот день, вот ответ, окончательный, под любую присягу: нет. Я решал сам. Она только не заставляла меня ждать.

Пару задач из того билета я помню до сих пор, дословно, как помнят важные накладные. Двенадцатая была мамина: сход капсулы с троса при недоборе скорости, перигей, коррекция слабым движком, я ее не решал, я ее пересказывал, четыре-двенадцать, два импульса по половинке, шестьдесят метров над составом, только с другими числами. Двадцать шестая была тарифная, на коэффициенты и удержания, и составитель явно полагал ее сложной: городские на ней, я слышал, скрипели стульями до конца экзамена. Для человека, чью семью эти коэффициенты кормили и хоронили, она читалась, как этикетка на пайке. А тридцать третья несла ловушку, аккуратную, любовно спрятанную: в условии, между делом, менялась единица измерения, давление в одном абзаце в атмосферах, в другом в килопаскалях, и невнимательный уносил ошибку в порядок величины через всю задачу. Я эту ловушку увидел на первом чтении, старая знакомая: сканер «Сплав-Визор» так же врал классом, если верить верхнему слою. Не верь верхнему слою. Читай глубже. Спасибо, поле, за подготовку к имперским экзаменам.