Мальчик из Ямы 1: Начало (СИ), стр. 29

И только на следующий вечер, ложась спать, я сообразил, что впервые за месяц забыл посмотреть кусок голофильма. Ритуал, который держался годами, пропал, и я даже не заметил, когда. Двадцать шесть чипов лежали в своей галетной коробке, парень со световым мечом висел над койкой, выцветший, терпеливый, а я засыпал под другое: под ровное тепло радиатора и тихие ритмы из кожуха. Зачем мне были чужие истории про оживших роботов. У меня, кажется, заводилась своя.

Глава 12

Слухачи

Слухи на Целине, это не новости. Это погода. Они не распространяются, они стоят в воздухе, как пыль, и вопрос никогда не в том, узнают ли, а в том, каким слоем осядет.

Я вырос в этой пыли и знал ее законы наизусть. Слух у нас не проверяют, его взвешивают: годится ли в дело. Тетку Мару с восьмого ряда однажды «выдали замуж» слухом за неделю до того, как жених успел с ней познакомиться, и ничего, живут до сих пор, слух оказался качественный. Про токсичное озеро номер три каждый год пускали слух, что оно светится, и каждый год находились ходоки посмотреть, и озеро, к чести его, иногда светилось, у слухов с озером было деловое партнерство. А еще слух на Целине, это единственный товар, который дорожает от подделки: чем упорнее отпираешься, тем выше котировка. Поэтому опровергать у нас не принято. Принято ждать, пока осядет.

Мой слух оседать не собирался. Мой слух набирал вес.

Полтора месяца, что прошли с Тихого квадрата, снаружи выглядели образцово. Я ходил на смены, я сходил с Хрустом еще в два рейса, оба штатные, наличность моя доползла до тридцати пяти кредитов, которые теперь, по иронии тарифа, было не на что тратить: вычислитель у меня уже был, а больше я ничего не хотел. Хруст в рейсах молчал как обычно, то есть выразительно: один раз, на вахте, глядя, как я между замерами черкаю в тетрадке штрихи и точки, спросил: «Азбуку старую учишь?» Я сказал: «Ритмы двигателя записываю». Хруст кивнул и больше не спрашивал, и от этого кивка мне было неуютно два дня: старик знал все азбуки на свете.

А внутри этих образцовых полутора месяцев шла вторая жизнь, ночная, и вот она-то и сеяла ту пыль, которая теперь оседала на меня со всех сторон.

Смена в тот день шла рядовая: пришел борт с разделки, смешанного немного, в основном чистый конструкционный класс В, работа скучная и оттого разговорчивая. На скучной сортировке языки развязываются: руки заняты, голова свободна, и весь квадрат гудит беседами поверх лязга. Я стоял на подаче, читал маркировки, кричал классы и слушал этот гул вполуха, по привычке, как слушаю все.

Первый звоночек прозвучал на перекуре, и был он такой невинный, что я его чуть не проглотил. Щуплый, между двумя корками:

— А ты в Тихом, говорят, был?

— Кто говорит? — спросил я, и это была первая ошибка: правильный ответ был «ага, за твоим сахаром ходил», смешок, и тема умирает. А «кто говорит» означает «мне важно, кто говорит», и Щуплый, балабол балаболом, а разницу почуял.

— Да так. Говорят.

Второй заход случился через день и был уже не звоночком, а гирей. Контрактник из второй пары, взрослый мужик, с которым мы за полгода не сказали двадцати слов, подсел ко мне на весовой и спросил, глядя на конвейер:

— Что поднял-то? В Тихом.

— Болты, — сказал я чистую правду. — Три ведра. Нержавейка. Выбросил по дороге, тяжело.

— Болты, — повторил он без выражения. — Ну-ну.

Играть дурачка я умел, как мне казалось, прилично: смотри ясно, отвечай буквально, добавляй ненужную подробность. Ненужная подробность, это фирменный знак правды, вранье экономит слова. Но по глазам контрактника я видел, что спектакль мой идет со скрипом, и вечером устроил себе разбор: где потек. Ответ был обидный: везде. Я месяц жег свет по ночам, я таскался в Купол с сумкой, я спрашивал у Чиптика ответку военного шага, я, наконец, торчал в лавке Сцаха с десятью кило под ветошью, и каждый из этих фактов по отдельности не стоил ничего, а слоем они оседали в общую картинку. Пацан что-то поднял. Пацан не сдал. Скрыть на этой планете можно содержимое, но не факт. Факт у нас общественное достояние, как гул лифта.

Сойка высказалась в четверг, у жаровни, куда я пришел ради разведки, послушать, чем дышит сектор. Дышал он мной. Разговор при моем появлении не оборвался, у нас так грубо не работают, он плавно съехал на погоду, и это было выразительнее любого обрыва. Уходя, Сойка притормозила рядом со мной и сказала, глядя на угли:

— В «Житнице» новый гость сидит. Скупщик, из мелких, Шкряб зовут. Второй вечер бригаде наливает и слушает. — Она поправила платок. — Этот покупает уши. Дешево. Наши, к счастью, дороже стоят: они у нас заняты. Но уши, Роджер, есть не только у наших.

— Теть Сойка, я…

— А мне не докладывай. — Она уже шла прочь. — Я в чужие ямы не заглядываю. Примета плохая.

Про жучка я узнал в пятницу, от соседа-сварщика, и вот тут стало по-настоящему зябко.

Сварщик поймал меня у умывальни, отвел к своему тамбуру и пересказал визит в лицах, у него это выходило художественно, с интонациями за обе стороны.

— Приходит. Вежливый, аж скрипит. Жетон показал, планшет показал, «плановая сверка приборов учета». Ну, сверяй. Сверил за четыре минуты, все у меня сходится, я варю по наряду, у меня каждый киловатт в путевке. И вот тут, малой, начинается кино. Он планшет не закрывает. Стоит и спрашивает: а что, сосед, нагрузка в ряду большая? А кто у вас тут по ночам работает? А у кого, не припомните, свет до утра горит? Счетчик-то, говорит, общий фидер грузит, нам для баланса важно.

— А ты?

— А я ему: у всех горит, конец квартала, народ хвосты добирает. — Сварщик прищурился. — Только ты, Форк, вот что пойми. Я в конторе двадцать лет как в учете. «Для баланса» счетчики не сверяют по одному контейнеру, их снимают пачкой с фидера. Если человек ходит ногами и спрашивает про ночной свет, значит, ищет не баланс. Значит, ищет адрес. — Он помолчал. — У тебя, я ночью видел, окошко-то светится. Учишься, поди?

— Учусь, — сказал я.

— Учись, — согласился сварщик. — Только занавесочку повесь, что ли. Для успеваемости.

Занавеска у нас, между прочим, была. Я ее в тот же вечер задернул, впервые за год, и почувствовал себя при этом не защищеннее, а наоборот: контейнер с задернутой занавеской из ряда выглядит как контейнер, которому есть что задергивать.

Меня касалось. Я в ту же ночь сел и посчитал себя глазами конторы, на бумажке, как учила мать считать чужие ошибки. Картина выходила загляденье: счетчик Форков последний месяц ел, как сварочный пост, скачками, по ночам. Потом, с появлением буфера, скачки исчезли, но среднее осталось взрослым. Для контролера с планшетом такой профиль читался однозначно: в контейнере работает оборудование, которого там по описи нет. Не надо ходить в Тихий за уликами. Улики контора получает почтой, раз в месяц, в киловатт-часах, и я сам их туда отправлял, аккуратный дурак с паяльником.

Сделать с этим было уже ничего нельзя, цифры ушли. Можно было только не добавлять новых, и я перевел хозяйство на ночной паек: ядро получало полную мощность два часа в сутки, на подготовку, остальное время сидело на голодном минимуме, на одном буфере, благо батарея Ведра тянула. Оно, кстати, отнеслось с пониманием. Я говорю «с пониманием», потому что в первый же вечер экономии оно пискнуло свой ритм не в десять, как привыкло, а ровно в полночь, когда включалась кормежка. Откуда оно узнало время, я предпочел не выяснять. Полка с объяснениями у меня была на реставрации.

В «Житницу» я попал в субботу, законным порядком: Крюк послал меня отнести пакет ведомостей десятнику третьей бригады, а десятник третьей бригады по субботам заседал известно где. Внутрь мне было нельзя, четырнадцать лет, у нас с этим строго, и слава параграфу: я остался у порога, в тамбуре, где пахло дымом, элем и мокрым брезентом, и через приоткрытую внутреннюю дверь мне было видно и слышно все, что положено не видеть и не слышать посыльному.