Мальчик из Ямы 1: Начало (СИ), стр. 25

Вот на этом «либо» я и выключил внутреннее кино. У поля не спрашивают, кто. У поля спрашивают, что осталось. Осталось: ядро. Мое дело: гнездо, питание, шина.

Военное, дочисточное, самопальной пересадки. Я сформулировал это про себя, и следом, сама собой, пришла вторая мысль, которую я оборвал на середине: после Чистки за такое…

Я не договорил даже мысленно. О таких вещах у нас не договаривают: недоговоренная мысль, это как несданная находка, ее вроде бы и нет. Я просто отметил, что ладони вспотели, вытер их о штаны и продолжил осмотр, потому что осмотр, это процедура, а процедура спасает от любых мыслей, на то она и процедура.

Дилемма, впрочем, никуда не делась, она лежала на ветоши и весила граммов восемьсот. Раскладывалась она по-целински просто. Продать? Кому: Сцах дал десять талонов за все вместе, а отдельное ядро без реестра, это не товар, это статья, причем моя. Сдать? В контору? Смешно даже не было: сдают вещи, у которых есть графа, а у этой вещи вместо графы был протокол. Выбросить? Вот честно: рука не поднималась, и не из жадности, а из того же чувства, по которому не бросают исправный корпус. Восемь сотен граммов инженерии, пережившей всех своих хозяев, не выбрасывают в отвал. Не по-нашему это.

Оставался четвертый вариант, тихий, домашний, наглый: а если оно просто поработает процессором? Не «оживить военную тайну», а взять железку и заставить считать интегралы. Числа, они ничьи. Тарифная сетка не запрещала железке считать, тарифная сетка про нее вообще не знала, и я собирался всеми силами поддерживать это неведение.

Правильный инженер сначала думает, потом подключает. Я гений: я умею одновременно.

Сначала, конечно, была проба питания, по всем правилам, какие я знал. Ядро на ветошь, лабораторный подвод от донорского блока, амперметр в разрыв, ток ограничен на смешном уровне, палец на рубильнике. Я подал напряжение и стал смотреть на стрелку.

Лестницу токов я выстроил заранее, в тетради, по строчке на ступеньку: пятьдесят миллиампер, потолок для мертвой проверки. Сто пятьдесят, холостой ход «Счетовода», для сравнения. Четыреста, рабочий ток гражданского модуля под нагрузкой. И красная черта: полтора ампера, предел моего донорского блока по этой ветке. План был скромный: убедиться, что ядро мертвое, на первой же ступеньке и со спокойной совестью ставить «Счетовод».

Стрелка поднялась и не остановилась там, где я ждал. Мертвый модуль берет ноль. Живой гражданский модуль на холостом ходу берет крохи, у «Счетовода» паспортный ток я знал наизусть. Это ядро взяло сразу втрое против «Счетовода», уперлось в мое ограничение и стояло на нем ровно, как Корова на весовой, и явно хотело еще. Я поднял ограничение. Оно взяло еще. Я поднял снова, уже с холодком, и оно снова взяло, и вышло на плато только на уровне, который я помнил по другой табличке: по паспорту вычислительного блока из лавки. Взрослого. Настольного. Того, что за двести шестьдесят кредитов.

— Куда в тебя столько, зараза? — спросил я вслух.

Ядро не ответило, ядра вообще неразговорчивы, но грани его под пальцами шли теплом, ровным, живым, и теплоотвод, эти страницы-ребра, впервые за двадцать лет делал свою работу. Оно не грелось как неисправное, точечно и злобно. Оно грелось как работающее: всем телом, спокойно. Что оно там у себя внутри делало с этой прорвой энергии, я не знал. Прибора, который показал бы мне это, у меня не было. У меня был амперметр, и амперметр говорил: ест как взрослое. Я записал в тетрадь: «потребление = настольный блок (!), нагрев равномерный, плато стабильное». Восклицательный знак, единственный на страницу, был всей моей роскошью удивления, которую я себе позволил. Первая странность, зафиксирована, едем дальше.

Дальше была сборка, и про нее я могу рассказывать долго, потому что это были лучшие шесть часов той недели.

Каркасом стал кожух Гроссбуха, и в этом была своя справедливость: старик умер, но дом его пригодился наследнику. Я выпотрошил из него горелые останки, оставил клавиатуру, она была жива, я ее прозвонил еще в ночь смерти, и крепежные стойки. Из питбоя переехали шина и все шесть портов, я резал и паял медью по меди, как велел Сцах, и совет отработал на все сто: луженые медные площадки схватывались с моим припоем с полтычка, а попробуй я по привычке зачищать под люминиевую пайку, убил бы неделю, тут старый ящер был прав до талона. Ядро встало в центре, на самодельной раме, я перекроил ту, чужую, полевую рамку под свой крепеж и добавил обдув: кулер от сгоревшей плитки соседа-сварщика, выпрошенный за так. Медицинский экран лег в вырез кожуха, где раньше жил родной экранчик Гроссбуха, и оказался вдвое больше: вырез пришлось расширять ножовкой, и край я потом облагородил, угадайте чем. Синей изолентой, ровно, в два слоя. Без нее в космосе ничего долго не живет, а мой контейнер, если по большому счету, тоже космос, только с гравитацией.

С клавиатурой Гроссбуха вышла отдельная новелла. Она пережила пожар, пережила пересадку, но клавиша «семь» у нее липла: нажимаешь, а она думает, отдавать ли символ, старая бухгалтерская привычка. Для терминала это мелочь. Для экзамена, где каждая седьмая цифра в среднем семерка, это диверсия. Я разобрал клавиатуру до листа, промыл каждую чашку контакта, семерку отполировал ластиком до самолюбования, собрал обратно. Проверил: отдает мгновенно. Всю оставшуюся жизнь этой клавиатуры семерка была у нее самой быстрой клавишей, с запасом, и я до сих пор считаю это своей самой окупившейся починкой: полтора часа работы против судьбы.

Блок питания я вынес наружу, в отдельную коробку, с предохранителем на входе и, после гибели Гроссбуха это было делом чести, с защитой по перенапряжению, собранной из трех деталей и злости. Теперь пусть сеть сектора скачет как хочет: мой предохранитель сгорит первым, дешевый и гордый, а дорогое уцелеет. Уроки у меня усваиваются, если по мне бьют током достаточной силы.

Сбоку кожуха я приклепал ручку, срезанную с погибшего чемоданчика, найденного в хламе: машина должна была уметь ездить со мной, в Центр в первую очередь, экзамен разрешал свой вычислитель, и я собирался этим разрешением воспользоваться на всю глубину параграфа. Получился переносной терминал весом в семь кило. Тяжеловато для четырнадцатилетнего плеча, в самый раз для четырнадцатилетнего самолюбия.

К четырем утра уродище было собрано. Я говорю «уродище» с полной ответственностью и отцовской нежностью: кожух от бухгалтерского терминала, армейская шина, медицинский экран, кассовый резерв в ящике, кулер от плитки, изолента по периметру. Если бы техника умела смеяться, рыночные ряды ржали бы надо мной в голос. Но техника не смеется. Техника либо работает, либо нет, и в этом ее великое преимущество перед публикой.

Первый пуск, честно скажу, не удался. Я подал питание, шина ожила, экран засветился серым, «Счетовод» в резервном гнезде бодро отрапортовал о готовности, а ядро молчало. Брало свой ток, грелось своим ровным теплом и не отвечало на шине ни байтом. Я прогнал все проверки, какие знал: стандартные опросные последовательности из школьного курса, потом из каталога, потом от отчаяния постучал по корпусу костяшкой, международный протокол последней надежды. Тишина.

Три часа я искал ошибку у себя, потому что так учит ремесло: сначала подозревай свои руки, они ближе. Перепроверил пайку портов, все шестьдесят точек, под лупой. Перезвонил шину от разъема до разъема. Снял и поставил заново переходную рамку, вдруг перекос по контактам. Сменил полярность опроса, частоту опроса, порядок подачи питания: сначала шина, потом ядро, потом наоборот, потом с паузой, потом без. Ведро за это время дважды съездило на зарядку и один раз привезло мне ложку, уже, по-моему, из чистого чувства традиции: наш консилиум без ложки не консилиум.

Разгадка нашлась на третьем часу, в армейской логике, которую я по молодости не знал, а вычислил: гражданская шина при старте спрашивает устройство «кто ты», и устройство представляется. Военная, как выяснилось, устроена наоборот: устройство молчит, пока шина не представится первой. Охранная логика, свой-чужой. Я собрал на макетке простенький ответчик, который при старте выдавал в шину опознавательную последовательность, любую, лишь бы стабильную, и на первом же пуске с ответчиком ядро вышло на связь: экран мигнул, серость сменилась рабочим полем, и в углу поля встал курсор.