Мальчик из Ямы 1: Начало (СИ), стр. 24

Ядро сидело в центральном гнезде, под пломбой, и пломбу я в тот вечер трогать не стал. Не из суеверия, а по процедуре: вскрытие ядра, это отдельная сессия, со схемой, с фотофиксацией, ну, в моем случае, с зарисовкой, и со свежей головой. Я перенес в тетрадь все обмеры, составил план на неделю: раздобыть у Чиптика разъем-ответку под местный стандарт, собрать переходник с армейской шины на гражданскую, найти донорский блок питания на двенадцать вольт, чистый, без сюрпризов. Если ядро дохлое, ставлю в гнездо гражданский вычислительный модуль, шина позволит. Если живое…

Про «если живое» я запретил себе думать до вскрытия. Не праздновать до маркировки, я это правило выучил в Тихом, на распределительном коммутаторе РК-2.

Засыпая, я подвел баланс дня, по привычке, столбиком. Расход: день выходного, две поездки, нервы, обида на десять талонов, которая, если честно, еще саднила. Приход: диагноз профессионала, бесплатный, пусть и обидный. Совет про медь, тоже бесплатный и, я чувствовал, дорогой. Обнаруженная трещина вскрытия, которую я сам прошляпил. План сборки. И одна фраза про ямы и долги, которая никак не хотела ложиться ни в одну графу, а висела отдельно, как записка на доске объявлений, из тех, что контора срывает по пятницам, а они нарастают обратно.

Баланс, как ни считай, выходил в плюс. С этим я и уснул.

Из ямы достал, при яме и оставь, сказал старый ящер. Ладно. Оставлю. При себе. Я тоже, в конце концов, из ямы.

Глава 10

Потрошение

Неделю после лавки Сцаха я собирал обвязку, как птица собирает гнездо: по прутику отовсюду, и каждый прутик со своей историей и своим торгом.

У Чиптика, за три вечера пайки, я выторговал разъем-ответку под армейский стандарт, вернее, под то, что я считал армейским стандартом, шаг контактов совпадал, а больше мне было не с чем сверяться. Сама покупка прошла не без осложнений: Чиптик взял ответку в нижние руки, посмотрел на шаг контактов, потом на меня, и верхние руки у него сложились в фигуру, которую я перевел как «и что же мы такое чиним, мальчик Форк».

— Лоадер старый ковыряю, — сказал я. — Панель приборная, разъем сгнил, подбираю похожий.

— Похожий, — согласился Чиптик, и по тому, как быстро он согласился, было понятно все: он знал, что на лоадерах такого шага не бывает, я знал, что он знает, он знал, что я знаю, что он знает. У круми это называется вежливостью: оба соврали по разу, сделка чистая, никто никому ничего не должен. — Два талона. И мой тебе довесок, бесплатный, как у вас, у людей, принято: под такой шаг бывают контакты с секретом, подпружиненные внутрь. Совать туда проволоку для прозвонки не надо. Сначала посмотри на просвет.

Довесок, между прочим, оказался дельным: два контакта из сорока действительно были с секретом, и проволока для прозвонки убила бы их насмерть. Круми не дарят подарков, но у них есть свой странный кодекс на этот счет: покупателю, который вернется, продают правду мелкими порциями. Я возвращался третий год.

Там же, у него, взял за шесть талонов гражданский процессорный модуль «Счетовод-2М», б/у, со списанной кассовой стойки: план-минимум, если ядро окажется трупом, в гнездо встанет эта рабочая лошадка, и будет у меня вычислитель уровня «лучше Гроссбуха, хуже мечты». Блок питания у меня уже жил под койкой, тот самый донор от сварочного поста, что не спас Гроссбух: двенадцать вольт, мощности с тройным запасом, гудит как трудяга. Кожух и раму покойного Гроссбуха я тоже сохранил, у нас не выбрасывают корпуса, и теперь им предстояло второе рождение. Экран нашелся в моем же хламе: когда я зимой потрошил медицинский монитор на осциллограф, я забрал оба его экрана, большой и малый, малый ушел в осциллограф, большой лежал и ждал своего часа. Час пришел.

Оставалось главное: понять, что у меня, собственно, за ядро.

Прятал я все это хозяйство, пока шла заготовка, просто и надежно: питбой лежал под койкой в отцовском ящике, поверх инструмента, прикрытый ветошью. В ящик Гейра мать не заглядывала никогда, это была не крышка, а граница, и я, пользуясь границей в своих целях, каждый раз чувствовал себя немного контрабандистом на семейной таможне. Утешал себя тем, что отец бы понял. Отец сам был человек ящика: все важное у него лежало под рукой и не на виду.

Операцию я назначил на ночь со среды на четверг, когда у матери выпадала ночная смена, суббота двойных составов ей аукалась всю неделю. Проводил ее, выждал полчаса на всякий случай, расстелил на столе ветошь, выставил инструмент по ранжиру, как хирург в голофильме, и позвал ассистента.

— Ведро. Ко мне. Свети сюда.

Ведро приехало, встало и уперлось фарой ровно в питбой. Я на секунду даже растерялся: два точных исполнения подряд, щетка в воскресенье и вот теперь свет с первого раза. Если бы я верил в приметы, я бы задумался. Я не верил. Я вообще в ту ночь был предельно рационален, аж самому противно вспоминать.

Пломба ядра снялась с легким хрустом, сухой пластик, двадцать лет. Под ней, в центральном гнезде, сидел модуль, и уже по посадке было видно: нестандарт. Гнездо под него не проектировали: модуль стоял через переходную рамку, самодельную, грубоватую, и занимал по глубине объем двух штатных модулей. Кто-то когда-то, тот самый, что вскрывал корпус и варил шов в спешке, впихнул это ядро в питбой так же, как я сейчас собирался впихивать его в кожух Гроссбуха: по-полевому, через рамку и такую-то мать. Открытие мне не понравилось и понравилось одновременно. Не понравилось, потому что нестандарт внутри нестандарта, это уже матрешка. Понравилось, потому что прецедент: если оно один раз пережило полевую пересадку, переживет и вторую.

Прежде чем лезть к ядру, я по протоколу обошел остальные гнезда, и вот тут меня ждала вторая находка той ночи, тихая и неприятная, как сквозняк из-под двери.

Гнезда были пустые. Все пять, кроме центрального. А питбой армейский, он по определению ходит укомплектованным: связь, шифроблок, навигация, память, что там еще положено солдатскому терминалу. И следы стояли честные: в трех гнездах фиксаторы отжаты аккуратно, штатным инструментом, модули вынуты как на разборке. Тот, кто вскрывал корпус, выгреб все. Все, кроме ядра. Кроме самого крупного, самого тяжелого, самого, по любой логике, ценного модуля, который вдобавок сам же и вставил через самодельную рамку.

Я посидел над этим фактом. Он не складывался ни в одну картину, кроме нехороших. Человек забирает мелочь и оставляет главное в двух случаях: если не может унести, ядро весило восемьсот граммов, смешно, или если не хочет с этим главным находиться рядом. Второй вариант я аккуратно, за уголок, снял со стола и положил на дальнюю полку, к страшилкам Щуплого. У меня была ночь, план и паяльник, разогретый до рабочей. Философия по расписанию не значилась.

Я отжал фиксаторы рамки и вынул ядро на свет.

Оно было тяжелое для своего размера, с ладонь, кирпичик в металлокерамическом корпусе, глухом, без единого окна, со шлифованными гранями, и по этим граням шел теплоотвод такой плотности, какой я не видел ни на одном процессоре: ребра тонкие, как страницы, и их было много, как страниц. С торца, у контактной группы, стояла маркировка. Полустертая, выштампованная, той же нечеловеческой системы, что на корпусе: наши буквы, не наш порядок, и эмблема, затертая до силуэта. Я поднес его к лампе и честно, старательно, минут десять пытался опознать хоть что-нибудь: тип корпуса, стандарт контактов, серию теплоотвода. По отдельности все было почти знакомое. Вместе, ничего. Как лицо, собранное из знакомых черт незнакомого человека.

Пока грел паяльник, я успел, конечно, погонять в голове и сюжет: кто, зачем. Картинка складывалась обрывками, как всегда из железа: некто со штатным инструментом, значит, техник или из экипажа. В спешке, шов-то варен точками, вкривь. Берет полевой терминал, выкидывает из него все родное и вваривает внутрь чужое ядро, крупнее и прожорливее штатного, через рамку, сделанную на коленке. Зачем? Перенести. Спрятать. Унести на себе то, что в руках не унесешь, питбой, он на предплечье, руки свободны. А потом этот некто питбой не забрал: терминал остался валяться в углу мертвой кабины, среди обрывков, двадцать лет. Люди не бросают то, что прятали с такой яростью. Люди с этим либо уходят, либо…