Мальчик из Ямы 1: Начало (СИ), стр. 23

У пацана есть только право сказать «нет», и я уже набирал воздуха для этого «нет», когда Сцах вдруг добавил к своей цене довесок. Бесплатный.

— Знаешь, почему пит-бой? — спросил он, глядя на меня немигающими глазами старого оценщика. — Контора скажет: полевой инженерный терминал, ПИТ. А «бой» — посыльный по-армейски. Контора врет, как всегда, наполовину. — Он сделал паузу, длинную, как его моргание. — Пит-бой, мальчик, это мальчик из ямы. Так говорили сборщики, когда твоего Купола еще не было. Лучший хабар достают из ям. Кто достал, того яма и пометила. — Коготь стукнул по прилавку, один раз. — Из ямы достал, при яме и оставь. Десять талонов, если решишь иначе.

И вот тут, на этих словах, в лавке случилось движение, и я впервые заметил, что мы не одни.

В углу, между нижних, архаичных полок, в глубоком кресле, собранном, кажется, из корабельного ложемента, сидел второй ящер. Он, видимо, сидел там все время, просто неподвижность у этой расы такая, что глаз записывает их в мебель. Этот был пестрый: поверх серой шкуры халат или мантия, латаная, из лоскутов, каждый лоскут из другой жизни. В руке фляга, мятая, металлическая, и от фляги шел запах, тот самый, химический, от которого у меня уже полчаса слезились глаза, а теперь, вблизи, заслезились по-настоящему.

Он не сказал ничего про питбой. Он вообще не смотрел на питбой, и это я заметил особо: единственный в лавке предмет, на который он не смотрел, был предмет торга. Он смотрел на меня. Зрачки у него были вертикальные, узкие, как щели в жалюзи, и смотрели они так, как смотрит доктор, а не как оценщик: не «сколько стоит», а «что с тобой будет».

— Ямы любят возвращать долги, мальчик, — сказал он. Голос скрипел, как у Сцаха, только тоном ниже, и в конце фразы из его ноздрей вышло облачко зеленоватого пара, легкое, как выдох на морозе. — Особенно тем, кто в них лазит.

И все. Он отвернулся, приложился к фляге, и стало окончательно ясно, что продолжения не будет, что реплика выдана целиком, без инструкции по применению, и что спрашивать «в каком смысле» у этой расы так же полезно, как у тарифной сетки.

Пестрого я, кстати, опознал, не по имени, имен таких не называли, а по типажу, пока стоял и хлопал слезящимися глазами. На рынке про него говорили, я слышал обрывками, в очередях: бродячий доктор. Ящер, который появляется в секторе раз в сколько-то лет, лечит все, что дышит, людей, круми, грундов, один раз, божились, поднял на ноги издыхающего тяглового мула у карьерщиков, берет чем придется, а чаще не берет вообще, и исчезает без предупреждения. Контора его не трогала: у конторы не было графы «бродячий ксенодоктор», а то, на что нет графы, для конторы не существует, я эту механику уже знал. В другой день я бы обрадовался: живая легенда, вблизи. Сегодня легенда смотрела на меня вертикальными зрачками и выдавала пророчества про ямы, и радоваться почему-то не тянуло.

Я стоял между двумя стариками, один из которых оценил мою находку в оскорбление, а второй выдал мне пророчество без адреса, и чувствовал себя, честно говоря, персонажем чужого голофильма, из тех, среднего качества, где смысл появляется во второй серии. Потом собрал себя в кучу, завернул питбой в ветошь и убрал в сумку.

— Я подумаю, — сказал я Сцаху. Это был единственный ход, сохранявший лицо.

— Думай, — согласился Сцах, и мне показалось, что в скрипе прозвучало что-то почти одобрительное. — Думать бесплатно. Пока.

Уже у двери меня догнал его голос, последняя капля из этого архива:

— Мальчик. Если решишь потрошить сам, паяй медью по меди. Армейцы люминий не ставили. Сэкономишь неделю.

Я обернулся. Сцах смотрел не на меня, а в свой гроссбух, толстенный, бумажный, и вносил туда что-то медленным когтем. Совет он выдал так же, как тот, второй, свое пророчество: в пространство, без процентов, без объяснения, зачем скупщику, только что топившему мою цену, помогать мне эту цену не принимать. Я тогда решил, что не понимаю стариков. Решение, кстати, верное, я его с тех пор не пересматривал.

На улице, в рябом свете рыночного полудня, меня наконец отпустило, и пришла злость, нормальная, рабочая. Десять талонов. Я шел через ряды, нес свои десять кило и пересчитывал обиду в аргументы, это у меня всегда так злость утилизируется. Ядро дохлое? Может быть. Корпус вскрывали? Вскрывали, факт, я проверю, что там внутри осталось. Но порты, шесть портов армейского класса, живые, я прозвоню каждый. Разъемы, шины, элементная база. Стоп.

Я встал посреди рынка, как Трудолюб с зависшим блоком.

Я же не то продаю. Я вообще не то делаю. Я таскаюсь по скупщикам с корпусом, из которого можно не выручить деньги на вычислитель, а собрать вычислитель. Армейский терминал, это и есть вычислитель, носимый, полевой: шина, порты, гнезда под модули. Ядро дохлое? Ядро, это модуль. Модули меняются, на то они и модули. У меня дома лежала гора донорского железа, у Чиптика за пайку можно было брать не талонами, а компонентами, а каталог в школьном шкафу расписывал армейские шины лучше, чем гражданские, армейское вообще документируют дотошно, я это знал по обломкам с разделки. Собрать. Не купить, не продать, собрать. Отец бы сказал: не верь конторе, верь рукам. Руки у меня были. Остальное, как выяснилось за последний месяц, добывается.

Обратно мимо лавки Сцаха я прошел уже другим человеком: с планом вместо обиды. И у самой двери, из тени, услышал звук, который запомнил на всю жизнь, сухой, костяной стук, ритмичный, как метроном. Я заглянул, не удержался.

Два старых ящера сидели над прилавком и играли в кости. Кости были желтоватые, кубики, выточенные из чьих-то позвонков, чьих именно, я уточнять не стал тогда и никому не советую до сих пор. Пестрый тряс их в горсти и метал на прилавок, Сцах смотрел на результат своим шлюзовым морганием.

— Опять ты жульничаешь, — проскрипел Сцах.

— Я? — Пестрый прижал флягу к груди, и из ноздрей у него вышел возмущенный зеленоватый пар. — Я слишком стар, чтобы жульничать быстро.

Я тихо отступил от двери и пошел к развозке, и уже на ходу сообразил, что стало с моей заготовленной речью: я произнес из нее полторы фразы. Вся домашняя работа, вся взрослая интонация, все двадцать прогонов перед Ведром ушли в тот же фонд, куда на этой планете уходило все подготовленное заранее. Экспромтом Целина тоже не интересовалась. Целина разговаривала с тобой прейскурантом, и единственное, что зависело от тебя, это подпись.

В сумке лежал мальчик из ямы, оцененный в десять талонов и не проданный ни за какие. За спиной, в лавке, стучали позвонковые кости: два существа, помнившие эту планету зеленой, а может, и синей, с водой в каналах и гидроузлами, делили вечность по маленькой, и торопиться им было некуда примерно навсегда. А у меня было семьдесят восемь дней, план и шесть живых портов.

Дома за ужином мать спросила, чего я такой торжественный. Я сказал: придумал, как решить вопрос с вычислителем. Соберу сам, из донорского, есть у меня база. Мать посмотрела на меня долгим диспетчерским взглядом, взвесила, я видел, все варианты уточняющих вопросов и выбрала не задавать ни одного.

— Собирай, — сказала она. — Только считай потом на нем не хуже, чем на целом. Экзамену все равно, из чего сделан твой ящик. Ему важно, что в твоей голове.

— В голове у меня голова Гейра, — не удержался я. — Сама говорила.

— В голове у тебя ветер с полей, — отрезала мать, но по тому, как она это сказала, я понял: довольна. У нее довольство всегда выходило строже недовольства, такая настройка.

Вечером, дождавшись, пока она досмотрит свои составы и уснет, я устроил первую техническую сессию. Лампа, ветошь, тестер, тетрадь. Питбой лежал передо мной уже не как товар, а как объект работ, и это меняло все: товар оценивают, объект работ обмеряют.

Прозвонка портов заняла два часа. Все шесть жили: сопротивления в допуске, изоляция звенела чисто, на двух портах нашлась окись, снялась спиртом и ластиком. Шина за портами тоже отзывалась, ровно, без коротышей, армейская школа: разводка толстая, с запасом, такую шину, похоже, можно грузить втрое против гражданской. Экранный блок не подавал признаков жизни, но и коротышей не показывал: возможно, просто обесточен. Крепежная скоба, та самая, со следом вскрытия, снялась на шести винтах и открыла мне заваренный шов изнутри: варили грубо, точечно, торопливо, совсем не в стиле аккуратных демонтажников из челнока. Кто-то когда-то лез внутрь в спешке. Зачем, узнаю, когда дойду до ядра.