Мальчик из Ямы 1: Начало (СИ), стр. 22

— Так, старье одно.

— Ну-ну. — Чиптик посмотрел на мою сумку так, как будто видел сквозь ветошь, и, наверное, видел: профессия. — Совет бесплатный, за пайку: у Сцаха не ври про происхождение. Молчи сколько хочешь, это можно. Соврешь, он узнает по рукам. Вы, люди, когда врете, держите вещь по-другому.

Я запомнил. Держать питбой я старался одинаково.

Лавка Сцаха стояла там, где кончались крумийские ряды и начиналась тень: дальний угол рынка, у самой стены Купола, где остекление было в самых старых заплатах и свет сверху шел рябой, как через воду. У круми лавки кричали, зазывали, пахли специями. Лавка Сцаха молчала. Над входом не было вывески, вместо нее висел корабельный клапан размером с колесо, и все, кому надо, знали, а кому не надо, те и по вывеске бы не пришли.

Внутри пахло пылью, старым маслом и чем-то третьим, чужим, химическим, от чего в носу свербело, а на языке появлялся вкус монеты. И внутри были полки.

Про полки Сцаха надо сказать отдельно, потому что это была не лавка, а геология. Стеллажи уходили вглубь и вверх, в темноту, и товар на них лежал слоями, как лом на старых полях: нижние полки, чистая архаика, терраформерские клапаны, конкордатские реле в керамике, штуки, названия которых я не знал, а я знал все названия. Средние слои, мое время: гильдейское, корпоративное, имперское раннее. Верхние, свежак: пластик, светодиоды, дешевка. По этим полкам можно было читать историю планеты снизу вверх, как разрез шурфа, и я, пока шел от двери до прилавка, прочитал минимум два вымерших поколения техники.

Пока глаза привыкали к полумраку, я успел совершить открытие на нижней полке: там, среди керамических реле, стоял блок с шильдиком «Гидроузел Восточный, канал 2». Канал. Тот самый, вдоль которого шла дуга гоночной трассы, сухая канава в грядах. Выходило, что по каналу когда-то планировали пустить воду, настоящую, и у воды был гидроузел, и у гидроузла был восточный собрат, а может, и западный. Полка знала о моей планете больше, чем школьный учебник. Учебник начинался со слов «Целина, объект утилизационной концессии», как будто до концессии здесь была пустая страница.

За прилавком, на табурете, который был, возможно, старше Купола, сидел Сцах.

Я его видел раньше, издалека, на рынке, но вблизи он был… больше. Не крупнее, а именно больше, как больше старый кран рядом с новым погрузчиком, даже если габариты те же. Серо-зеленая шкура в глубоких складках, плоская тяжелая голова, руки с длинными пальцами, сложенные на прилавке в спокойный замок. Он не шевелился. Вообще. Я успел дойти до прилавка, поставить сумку, собраться с духом, и за все это время он моргнул один раз, медленно, как шлюз отрабатывает цикл.

— Мне сказали, вы покупаете редкое, — начал я заготовленную речь. — У меня редкое. Армейский персональный терминал, цельный корпус, живые порты, серия нестандартная…

— Покажи, — сказал Сцах.

Голос у него скрипел, как несмазанный шлюзовой привод, медленно и весомо, и каждое слово выходило из него с паузой, как будто проходило внутреннюю приемку. Я развернул ветошь и выложил питбой на прилавок, маркировкой вверх, я ее специально дочистил до блеска, мой главный козырь, нестандарт, редкость, цена.

Сцах взял его одной рукой. Длинные пальцы обняли корпус целиком, как моя ладонь обнимает разъем, и дальше начался спектакль, который я, сам того не зная, оплатил входным билетом в десять кило.

Пока он молчал, я разглядывал его руки и понимал, что вижу инструмент возрастом в несколько моих жизней. Кожа на пальцах была отполирована товаром до рогового блеска, на левой кисти не хватало одного когтя, и я почему-то сразу решил, что история этого когтя стоит дороже всей моей находки. На прилавке, под правой рукой, лежал гроссбух, бумажный, с медными уголками, и от него исходило то же ощущение геологии, что от полок: верхние страницы белые, нижние, в глубине блока, темные, как торф.

Он вертел находку неторопливо, как вертят фрукт, решая, брать ли. Понюхал, я не шучу, поднес к ноздрям и втянул воздух, и я готов поклясться, что по запаху он узнал про окалину, керосин и двадцать лет лежания больше, чем я по осмотру. Простучал корпус когтем, в трех местах, послушал. Коготь у него был темный, слоистый, и стучал он им точно по тем точкам, по которым стучал бы я, если бы у меня хватило наглости стучать по армейскому корпусу когтем. Потом откинул крышку модульного гнезда, глянул внутрь, на пломбу ядра, и закрыл обратно.

Все это заняло минуты полторы. Потом он положил питбой на прилавок, ровно на ту же ветошь, и сказал:

— Ядро дохлое. Корпус битый. Десять талонов, мальчик.

Я физически почувствовал, как у меня открывается рот, и усилием воли поставил его на место. Десять талонов. Десять. Талонов. Не кредитов. Четверть дневной нормы… нет, вру, четверть я получал в хорошую смену. Десять талонов, это цена двух обедов в столовой или одной пары рабочих перчаток. За армейский терминал с нестандартной серией.

— Корпус целый, — сказал я, и голос мой, к чести его, не пискнул. — Я его осматривал под лампой. Геометрия в норме, трещин нет, порты…

— Порты живые, — согласился Сцах. — Корпус битый. Сюда смотри.

Он повернул питбой торцом и провел когтем вдоль стыка, у крепежной скобы. Я наклонился. Под слоем, который я счел заводским швом, шла тонкая, волосяная, запаянная трещина: корпус когда-то раскрывали по стыку, грубо, с перекосом, и заваривали обратно, давно, до окалины. Я ее пропустил. Я, который три дня чистил и осматривал эту штуку, ее пропустил, а он нашел за девяносто секунд, когтем, не глядя.

— Вскрывали, — сказал Сцах. — До тебя. Что взяли, не знаю. Что оставили, тоже не знаю. Кот в мешке, мальчик, а мешок рваный. Десять талонов.

— Серия нестандартная, — я пошел с последнего козыря. — Такой маркировки нет в справочниках. Вообще нет. Это редкость, за редкость платят…

— За редкость платят коллекционеры. — Сцах моргнул свой медленный шлюзовой цикл. — Покажи мне коллекционера армейского старья на этой планете, и я подниму цену. А пока его нет, редкость, это не надбавка. Редкость, это расход: я буду держать эту вещь на полке двадцать лет, и каждый год она будет занимать место товара, который продается. Десять талонов.

Дальше я торговался. Честно, всерьез, по всей школе Чиптика.

— Один порт такого класса на рынке идет по восемь талонов, — заходил я с элементной базы. — Их здесь шесть. Сорок восемь талонов только разъемами, не считая шины.

— Идет по восемь, — согласился Сцах. — У того, кто его уже выпаял, отмыл, прозвонил и положил на витрину. Ты продаешь не порты. Ты продаешь работу, которую с ними еще надо сделать, и риск, что под окалиной они мертвые. Работа и риск, мальчик, это не товар. Это скидка. Десять талонов.

— Тогда так: корпус вам, начинку мне. Вы получаете скобу, экранный блок и крышки, я забираю ядро и порты. Корпус армейский, под него любая начинка встанет, покупатель найдется…

— Покупатель на корпус без начинки, — Сцах моргнул, — это человек, которому нужно спрятать нечто в армейском корпусе. Таких покупателей я знаю всех. С ними я не торгую, с ними я здороваюсь через улицу. Десять талонов.

— Да это же несправедливо, — сказал я, и до сих пор, вспоминая, морщусь: последний довод пацана. — Вещь стоит больше, вы сами знаете.

— Вещь стоит столько, сколько за нее платят. — В скрипе не было ни насмешки, ни раздражения, вообще ничего, кроме, кажется, легкой скуки очень старого существа, в двухсотый раз объясняющего таблицу умножения. — «Больше» она стоит в мире, где есть время, справочники и покупатели. Ты живешь не там. Ты живешь на Целине, у тебя мокрая спина и сумка, которую ты держишь, как краденую. Десять талонов, мальчик. Это честная цена за твою безвыходность. За вещь я бы дал меньше.

Вот тут я и понял то, что понимаю до сих пор: с Чиптиком мы торговались об одном предмете, и потому торг был возможен. Сцах торговался не о предмете. Он взвесил меня вместе с питбоем, за те же девяносто секунд, и в его цену входило все: полка, риск, моя спина, мой возраст. Против такой калькуляции у пацана аргументов нет. Аргументы против нее появляются лет через десять, и называются они «своя лавка».