Мальчик из Ямы 1: Начало (СИ), стр. 21

Я пошел по градиенту. Сто шагов, замер, послушал через ноги. Еще сто. Способ был мучительно медленный: с остановками я делал от силы два километра в час, вода кончилась на первом же привале, последние глотки я растянул по-взрослому, по глотку на замер, горло к концу склеивалось, и один раз, на осыпи, я оступился и съехал метра на два вместе с мелочью, отделавшись рваным рукавом отцовской куртки и ударом сердца, который почувствовал даже в пятках. Куртка, кстати, отработала как обещано: брезент выдержал, арматурина оставила на нем белый шрам, а на мне ничего. Гул плотнел медленно, как остывает чай, но плотнел, и через час с чем-то серость впереди расслоилась, и из нее вышел ржавый кран со своей согнутой стрелой, самый красивый подъемный механизм, какой я видел в жизни.

За последним номерным столбом мир включился обратно. Сразу, за десять шагов: зашуршала ветровая осыпь, заскрипело где-то железо, загудели дальние машины, и гул лифта встал на свое законное место, под подошвы, в полную силу. Я стоял и слушал этот грохот, этот скрежет, эту вечную несмазанную свалку, как… ладно, скажу как есть: как обнимают. Шум мира, оказывается, входит в состав воздуха. Не знал. Теперь знаю.

До дома я добрался в десятом часу, за сорок минут до матери, успел умыться, спрятать рюкзак под койку и сесть за учебник. Записку со стола я сжег над раковиной, пепел смыл, и холодок между лопаток отработал по обоим пунктам: и за вранье, и за уничтожение документа. Мать пришла, спросила, как подмена. Я сказал: пыльно. Чистая правда, между прочим.

Итог дня, если по ведомости: двенадцать часов, двенадцать километров, ноль блоков из списка, три ведра болтов, не донесенных до дома, потому что выбросил на обратном пути ради скорости, и десять кило мертвого армейского пластика в рюкзаке. Сходил за хлебом, называется. В любом голофильме за такой день полагалось сокровище, а у меня в активе была карта вранья на тетрадном листе и стертый след трафарета, который я не смог прочитать.

Питбой я в тот вечер даже не достал: сил не было, да и мать дома. Зато, засыпая, я успел провести короткое совещание с самим собой на тему «кому сказать». Список получился поучительный. Хрусту? Хруст спросит, где взял, а врать Хрусту у меня не получалось даже в мыслях. Чиптику? Чиптик не спросит ничего, и именно поэтому назавтра о находке будет знать полрынка: круми не выдают секретов, они ими торгуют. Матери? Смешно. Пацанам? Еще смешнее. Список закрылся с результатом «никому», и это был первый в моей жизни секрет такого веса. Он улегся под койку вместе с рюкзаком и уже через час доказал мне свое главное свойство: тяжелые секреты не лежат, где положил. Они ворочаются. Я дважды вставал проверить, на месте ли рюкзак. Рюкзак был на месте. Ворочался не он.

Достал я его в воскресенье, после обеда, когда мать ушла на полсмены. Разложил ветошь, поставил находку на стол, и первым делом, до всякого вскрытия, занялся тем, чем занимается любой наш человек при находке: опознанием. Ведро ассистировало: подало щетку с первого раза, я даже вздрогнул, и встало светить, на этот раз почти туда, куда надо. Великий день, я отметил его в уме галочкой: щетка с первого раза, такое у нас случалось реже, чем рейсы. Взял щетку, керосин, начал сводить окалину с корпуса, слой за слоем, и под окалиной, на тыльной стороне скобы, проступила маркировка. Выштампованная, не крашеная, такую время не берет.

Я ее отчистил целиком. Работал не спеша, со вкусом, керосин снимал окалину слоями, и маркировка выступала из-под них, как проступает фотография в проявителе, о котором рассказывал дед с сундуком. Выштамповка была четкая, глубокая, армейская школа: серия литер, под ней цифровой блок, под ним мелкий значок-эмблема, затертый до общего силуэта, не разобрать, то ли крыло, то ли волна.

И вот что было не так, я это почувствовал раньше, чем понял. Буквы были наши. Человеческие, читаемые, каждую по отдельности я знал. А порядок был не наш. Не конкордатская система: у Конкордата серия всегда начинается с литеры завода, я их помнил все одиннадцать, тут первая литера была не заводская. Не имперская: имперские блоки короче и с контрольным знаком в хвосте, тут хвост был пустой. Не гильдейская, не корпоративная, не станционная. Я перебрал в голове весь свой зоопарк, как перебирают ключи на связке, и ни один не подошел.

Потом достал с полки свой самодельный справочник маркировок, чтобы уже с документом в руках: три года наблюдений, сотни клейм, все, что ходит, летает и валяется в этом секторе, от конкордатских ятей до свежих имперских литер, срисованных с борта инспекторского катера.

Ничего похожего. Вообще. Ни серии, ни системы, ни родни.

Я сидел над ним, наверное, полчаса, и чувство у меня было странное, двойное. Наладчик во мне радовался: армейский корпус, живые порты, неизвестная серия, это все могло стоить денег, настоящих. А тот, второй, который читал каталоги по ночам и знал наизусть все клейма сектора, тихо и настойчиво сообщал: вещь без опознания, это не вещь, а вопрос. Вопросы на Целине не продают. Вопросы на Целине сдают, и лучше не задумываться кому.

Продавать его целиком было нельзя, я это понял сразу. Потрошить самому, вслепую, не зная, что внутри и что оно стоит, глупо: так гробят половину хабара. Оставался средний путь, узкий, как всегда: показать знающему человеку. Такому, который видел больше, чем мой справочник. Такому, который не побежит в контору, потому что сам от конторы держится в тени. И желательно такому, кому выгоднее иметь во мне поставщика, чем сдать меня разово.

На рынке Купола, в дальнем конце крумийских рядов, за лавками, сидел один скупщик. Не круми. Про него говорили разное, и разное это, в отличие от баек про Тихий, имело свойство подтверждаться.

Я умел опознавать все, что валяется на этой планете. Эта штука на моем столе валяться на этой планете не имела права. Значит, пора было идти к тому, кто скупал то, что не имеет права валяться.

Глава 9

Десять талонов

Везти незаконную вещь через полпланеты, это отдельный вид спорта, и я в то воскресенье поставил в нем личный рекорд по потливости.

Формально, кстати, питбой не был незаконным. Я это проверил ночью, по школьному конспекту регламента: гражданским разрешены персональные терминалы, армейское имущество старше сорока лет считается утилем, утиль с полей принадлежит Гильдии, но найденное вне рабочих квадратов Гильдия не учитывает, потому что не знает. Получалась серая зона в три слоя, и в этой серой зоне я и ехал: сорок минут в развозке, с сумкой на коленях, а в сумке, завернутый в ветошь и старую рубаху, лежал он. Десять кило. Каждый раз, когда развозка тормозила, сумка тяжелела вдвое.

Патруля в развозке не было, патруля на проходной Купола не было тоже, был турникет-счетчик, которому на меня было плевать, и все равно к рынку я подошел мокрый, как после смены. Вранье и контрабанда, доложу вам, жгут калории лучше любых крючьев. Если Гильдия когда-нибудь узнает, она введет на это тариф.

Речь я готовил с вечера и репетировал на Ведре. Ведро оказалось идеальным слушателем: стояло, светило и не перебивало. «Уважаемый, мне сказали, вы покупаете редкое. У меня армейский персональный терминал, цельный корпус, живые порты, нестандартная серия». Я прогнал это раз двадцать, добиваясь взрослой интонации, деловой, чуть скучающей, как у людей, которым не очень-то и надо продавать. На пятнадцатом прогоне Ведро издало короткий писк, и я решил считать его одобрением: другой рецензии все равно не предвиделось.

К Сцаху я, кстати, шел не вслепую. Перед этим я завернул к Чиптику, сдал ему недельную пайку и, между делом, спросил про скупщика у дальней стены. Чиптик отреагировал всеми четырьмя руками сразу, и все четыре сказали разное: верхние изобразили уважение, нижние что-то вроде «не лезь».

— Сцах, — сказал он, понизив оба своих голоса до одного. — Старый. Очень старый, мальчик Форк. Он торговал на этой планете, когда мой клан еще не прилетел, а мой клан прилетел давно. Обмануть его нельзя. Обидеть можно, но не нужно. Цену он дает один раз, торговаться с ним, это как торговаться с весами: развлечение для того, кто не спешит. Что несешь?