Все сначала! (СИ), стр. 67

— Долгая история, — вздохнул я. — Пошли на пару, а? Опоздаем.

— Тебе-то что, — хмыкнул Степан, пристраиваясь рядом. — Кто сотому номеру прогул поставит?

— Профессор Гурвич, — мрачно ответила Наталья. — Он в прошлом году самому Казанцеву незачет влепил, а у того брат в сотне.

— Кстати, о Казанцеве… — Степан огляделся. — Он тебя утром искал.

Прекрасно. Только Эдика мне для полного счастья и не хватало.

Пара по теории стихийных потоков шла своим чередом. Гурвич, сухонький старичок с указкой, чертил на доске схемы и бубнил про градиенты. Я честно записывал, стараясь не обращать внимания на то, что половина аудитории смотрит не на доску, а на меня.

И тут дверь распахнулась.

С грохотом. С ноги.

На пороге стоял парень лет двадцати пяти. Кожаная куртка, армейские ботинки, наглая ухмылка и шрам через бровь. Он обвел аудиторию взглядом и остановился на мне.

— Хрусталев! — рявкнул он на всю аудиторию. — Я Грач! Я вызываю тебя на бой за сотое кольцо!

Тишина.

Сто человек медленно повернули головы от него ко мне. Потом обратно к нему. Потом опять ко мне. Гурвич застыл у доски с поднятой указкой.

Я тяжело вздохнул.

— Ты видишь, что у нас пара? — спросил я.

— И что? — набычился Грач.

— И то. Я занят. Учусь.

— Ты обязан принять вызов! Регламент сотни, статья…

— Статья четырнадцать, пункт два, — раздался от двери спокойный женский голос. — Обладатель кольца обязан принять вызов в течение семи дней с момента его подачи. О времени и месте боя стороны договариваются. Врываться на занятия регламент не требует.

В дверях стояла Ольга. Скрестив руки на груди, она разглядывала Грача, как таракана на белой скатерти.

Грач обернулся, увидел ее, и наглости в нем резко поубавилось. Видимо, узнал.

— Я… Ну, я просто…

— Ты просто выйдешь отсюда, — ласково произнесла Ольга, — извинишься перед профессором и подождешь перемены в коридоре. Или я найду статью и для тебя.

Грач сглотнул, покосился на меня, буркнул «извините» куда-то в сторону доски и вышел.

— Продолжайте, Аркадий Наумович, — кивнула Ольга Гурвичу и поманила меня пальцем. — Хрусталев. На два слова.

— У меня пара… — начал я.

— Хрусталев!

— Уже иду.

Аудитория проводила меня таким взглядом, что я почти слышал, как вечером в общаге будут пересказывать: «А потом пришла сама Свиридова и увела его! Лично! Говорю тебе, у них там…»

В коридоре Ольга прислонилась к подоконнику и несколько секунд молча меня разглядывала. Швы на брови, желтеющий синяк под глазом, перевязанные ребра под футболкой.

— Ну? — наконец спросила она.

— Что «ну»?

— Я жду.

— Чего?

— Сам знаешь чего.

Я вздохнул.

— Ты предупреждала.

— Я предупреждала! — с чувством произнесла Ольга и закатила глаза. — Господи, какое же приятное ощущение. Нет, серьезно, Хрусталев, ты хоть понимаешь, что натворил? Студент. Первый курс. В сотне. Такого не было никогда. Вообще никогда, понимаешь? Совет сотни второй день на ушах. Департамент составляет запросы. Журналисты штурмуют пресс-службу. А виновник всего этого сидит на паре и конспектирует градиенты!

— А что мне делать? — пожал я плечами. — Я студент. Студенты учатся.

Ольга открыла рот. Закрыла. Потерла переносицу.

— Знаешь, что самое ужасное? — устало произнесла она. — Что формально ты прав. И этим ты сломал всем мозг.

— Я старался.

— А этот, — она кивнула на дверь, за которой маячил Грач, — только первый. Ты понимаешь, что теперь так будет постоянно? Волков продержался два месяца и семь боев. У тебя будет хуже. Ты сенсация. К тебе пойдут все, кому не лень. Каждый захочет отжать кольцо у первокурсника, это же легкие деньги и слава.

Я посмотрел на Грача через стеклянную дверь. Тот стоял в коридоре, нервно разминая шею.

— Значит, приму все вызовы, — пожал я плечами.

— Ваня…

— Оль, — я повернулся к ней. — Я знал, на что шел. Ты предупреждала, да. И была права, да. Но кольцо мое, и отдавать его я не собираюсь. Ни по регламенту, ни по-хорошему, ни по-плохому.

Ольга долго смотрела на меня. Потом уголок ее губ едва заметно дрогнул.

— Упрямый баран.

— Спортсмен, — поправил я.

— Это одно и то же, — она оттолкнулась от подоконника. — Ладно. Бой с этим Грачом проведешь на полигоне департамента, официально, с регистрацией. Никаких темных переулков, ты теперь публичное лицо. И, Хрусталев…

— М?

— Ребро долечи сначала. Семь дней у тебя есть — используй все семь.

Она развернулась и пошла по коридору. Я проводил ее взглядом и, каюсь, не только взглядом мыслей.

— Хрусталев! — не оборачиваясь, бросила Ольга. — Мои глаза выше!

— Ты же спиной стоишь! — возмутился я.

— Я чувствую!

Особняк Казанцевых.

Эдуард сидел в кресле и смотрел новости на планшете. На экране симпатичная ведущая с придыханием рассказывала:

— … таким образом, впервые за всю историю существования рейтинга, место в сотне сильнейших занял студент первого курса. Департамент от комментариев воздерживается, однако наши источники сообщают, что бой прошел по всем правилам и результат зафиксирован…

На фотографии во весь экран красовался Хрусталев. Побитый, мокрый, с кольцом на пальце.

— Да ладно… — прошептал Эдик, увеличивая фото. — Да ладна-а-а…

Он вспомнил аномалию. Рогатых кроликов. Как этот простолюдин махал кастетами и как черный рогокрол взял самого Эдика «на таран» пониже спины.

Этот. Вот этот вот. В сотне.

В дверь постучали и вошел дворецкий.

— Господин Эдуард, ваш отец просит вас спуститься.

Эдик отложил планшет и поплелся вниз. Отец сидел в гостиной, и перед ним на столике лежала тонкая папка.

— Звал, пап?

— Садись, — Константин Владимирович кивнул на кресло. — Ты уже видел новости, полагаю.

— Про Хрусталева? Видел. Бред какой-то. Он же ноль! Я сам видел, он…

— Он в сотне, — ровно перебил отец. — А значит, он больше не «ноль» и не «простолюдинская грязь». Он — номер. Со всеми правами и статусом. Ты понимаешь, что это значит?

Эдик набычился и промолчал.

— Это значит, — продолжил отец, — что все твои детские игры с ним закончены. Никаких наемников, никаких подкатов, никаких «попугать». Тронешь номер из сотни — и никакой Хорошкин, никакой я тебя не вытащим. Это тебе ясно?

— Ясно, — процедил Эдик.

— Не слышу.

— Ясно, пап!

— Хорошо, — Константин Владимирович откинулся на спинку и задумчиво посмотрел на папку. — А теперь интересное. Гомер звонил. Совет сотни собирается по поводу твоего… знакомого. Кое-кто наверху очень недоволен прецедентом. Студент в сотне — это дыра в регламенте, и эту дыру попытаются закрыть.

— Так это же отлично! — оживился Эдик. — Отберут кольцо, и…

— Дурак, — беззлобно произнес отец. — Думай. Если кольцо отберут регламентом — прецедент запомнят. И запомнят тех, кто его создал. А если Хрусталев удержится… — он побарабанил пальцами по папке. — Студент, простолюдин, без рода и денег, взявший кольцо — и удержавший его против системы. Знаешь, как это называется?

— Как?

— Знамя, — Константин Владимирович поднялся. — А к знамени, Эдик, всегда выгоднее стоять поближе. Подумай об этом на досуге. И… — он обернулся у двери. — Говорят, вы вместе аномалию закрывали. Расскажешь как-нибудь.

Эдик остался сидеть в кресле с крайне сложным выражением лица.

Бой с Грачом состоялся через шесть дней на малом полигоне департамента.

Грач оказался воздушником. Резким, быстрым, с неплохими лезвиями. Первые полминуты он гонял меня по площадке, срезая лезвиями куски покрытия, и орал что-то про то, что кольцо студентам не положено.

Потом я поймал дистанцию.

Зона раскрылась за четыре секунды. Мир выцвел, звуки умерли, воздух исчез. Лезвие, летевшее мне в грудь, рассыпалось безобидной рябью в полуметре от меня.

Грач попытался вдохнуть. Не смог. Глаза его стали большими и удивленными.