Все сначала! (СИ), стр. 66
Прыгунов сел на табурет, положил планшет с историей болезни на колено и уставился на него.
«Главный врач. Едет. В половине второго ночи. Из-за восемнадцатилетнего пацана с трещиной в ребре.» — пронеслось в голове.
Он перевёл взгляд на кольцо. Потом на лицо пациента. Потом снова на кольцо.
— Ну и кто ты такой, — спросил Прыгунов у тишины палаты, — что главный вот так бегает?
Пациент молчал.
В палате повисла тишина, нарушаемая только не ритмичным постукиванием капель о подоконник.
Глава 19
Потолок.
Белый, ровный, без единой трещины. Даже Австралии из водяного пятна нет. Скука.
Я лежал и пялился вверх, пытаясь понять, где я и почему все тело ноет так, словно по мне проехал каток. Потом каток сдал назад и проехал еще раз. Для верности.
В нос бил запах хлорки и чего-то лекарственного.
— Больница, — прохрипел я. — Опять.
Повернул голову. Ребра тут же отозвались тупой болью, напоминая, что с ними обошлись не очень вежливо. Рядом с кроватью, на пластиковом стуле, сидел мужчина в белом халате и что-то писал в планшете. Лет пятьдесят, усталое лицо, мешки под глазами.
— О, — произнес он, заметив мое шевеление. — Очнулся. Как самочувствие?
— Как будто я подрался с каменной стеной.
— Технически, так и было, — кивнул врач. — Ребро. Трещина. Бровь зашили, два шва. Гематомы по всему корпусу. Жить будешь.
— Спасибо. А вы…
— Прыгунов Семен Семенович, — представился он. — Дежурный врач. А ты у нас, значит, Хрусталев.
— Он самый.
Врач покосился на мою правую руку. Точнее, на кольцо. Золотой ободок с цифрой «100» тускло поблескивал в свете лампы.
— Поздравляю, что ли, — буркнул он. — Хотя не знаю, с чем тут поздравлять. Ты у меня за смену третий из сотни. Первые два, правда, лет десять назад были, но осадочек остался.
В этот момент дверь палаты открылась и внутрь вошел еще один мужчина. Высокий, седой, в халате, наброшенном поверх дорогого костюма. Вид у него был человека, которого подняли посреди ночи, и который очень старается делать вид, что это его совершенно не бесит.
— Андрей Витальевич, — кивнул ему Прыгунов и поднялся. — Пациент очнулся.
— Вижу, — кивнул седой и подошел к кровати. — Хрусталев Иван?
— Да, а вы…
— Дубов. Главный врач, — произнес он и, не спрашивая, взял мое запястье. Пальцы легли на пульс, а взгляд мужчины стал сосредоточенным, словно он не пульс щупал, а сейф вскрывал.
Я покосился на Прыгунова. Тот стоял у стены со скрещенными руками и наблюдал за начальством с выражением человека, который уже ничему не удивляется, но все равно удивляется.
— Скажите, — произнес Дубов, не отпуская руку. — Головокружения? Носовые кровотечения? Провалы в памяти?
— Эм… Нет. Только все болит.
— Жар внутри? Ощущение, что тесно? Как будто внутри что-то не помещается?
Я нахмурился.
— Нет. А должно?
— Нет-нет, — легко улыбнулся Дубов и отпустил руку. — Стандартный опрос. Отдыхайте, молодой человек. Утром выпишем.
Он развернулся и вышел. Прыгунов проводил его взглядом, затем посмотрел на меня.
— Стандартный опрос, — повторил он и хмыкнул. — Ну-ну.
— А что не так?
— Ничего, — пожал плечами врач. — Просто главный последний раз приезжал ночью в отделение, когда у нас трубу прорвало. Пять лет назад. Спи давай, чемпион.
Коридор больницы.
Дубов дошел до конца коридора, свернул к лестнице и достал телефон. Набрал номер по памяти, не из контактов.
Гудок. Второй.
— Слушаю, — раздался в трубке скрипучий старческий голос.
— Фома Харитонович? Дубов беспокоит.
— О-о-о, Андрюша! — голос тут же потеплел. — Сколько лет! Как твоя язва?
— Спасибо вашей микстуре, забыл про нее. Фома Харитонович, у меня тут ваш внук лежит.
Пауза. Короткая, но Дубов ее заметил.
— Живой?
— Живой. Ребро, бровь, синяки. Но я не поэтому звоню.
— А почему?
Дубов оглянулся на пустой коридор и понизил голос.
— Браслет показал… странное. Основные каналы стандартные, объем начальный. Но рядом что-то еще. Прибор классифицировать не может. Висит отдельным контуром и фонит. Я такую картину видел один раз в жизни. Восемнадцать лет назад. Вы понимаете, о чем я.
В трубке стало тихо. Так тихо, что Дубов слышал, как на том конце что-то мерно тикает.
— Данные из системы удали, — наконец произнес старик. Голос был другой. Без дурашливости, ровный и тяжелый, как чугунная плита. — Совсем. Браслет твой сглючил, бывает. В карту пиши стандарт.
— Фома Харитонович, я обязан…
— Андрюша, — мягко перебил старик. — Ты помнишь, кому ты обязан тем, что твоя дочь ходит?
Дубов прикрыл глаза.
— Помню.
— Вот и славненько. Утром заеду за обормотом. Сырников тебе привезти?
— Не надо сырников, — вздохнул главврач.
— Зря. Сырники — это стабильность, — ответил старик и сбросил вызов.
Утром дед явился в палату с пакетом одежды и термосом.
Выглядел он… подозрительно прилично. Чистая рубашка. Причесанный. Даже ботинки вместо сланцев.
— Ты на похороны собрался? — спросил я, натягивая футболку и шипя от боли в ребрах.
— Почему сразу на похороны?
— Ты причесался. Ты причесываешься только на похороны и в полицию.
— Я, между прочим, встречал внука-героя из больницы! — возмутился дед и сунул мне термос. — На. Кофе. Как ты любишь.
— Пять ложек сахара?
— Обижаешь. Шесть. У тебя ребро, тебе нужны силы.
Мы вышли из больницы. Дед поймал такси, погрузил меня на заднее сиденье, как хрустальную вазу, и всю дорогу до дома болтал о ерунде. Про соседа Петровича, который купил мангал и теперь весь двор в дыму. Про то, что зефир подорожал на четыре рубля и это заговор. Про новую серию «Самурая-бизнесмена», которую он посмотрел без меня, скотина такая.
И ни слова про больницу. Ни слова про врача. Ни слова про кольцо.
А я слишком хорошо знал деда, чтобы не понять: когда он так старательно болтает ни о чем — значит, есть что-то, о чем он старательно молчит.
— Дед.
— М?
— Тот главврач. Ночью. Он тебя знает?
— Меня все знают, — пожал плечами дед, глядя в окно. — Я величина.
— Дед.
— Ваня, — он повернулся и посмотрел на меня. Спокойно так посмотрел. — Ты выиграл кольцо. Ты в сотне. Радуйся. Остальное — потом.
— Что «остальное»?
— Потом, — отрезал дед и снова уставился в окно.
Таксист покосился на нас в зеркало, но ничего не сказал. Мудрый человек.
Через два дня я пришел в универ.
Зря.
Нет, серьезно, надо было брать академ и уезжать в тайгу. К медведям. Медведи хотя бы не пялятся.
Я вошел в холл главного корпуса, и разговоры стихли. Вот прямо волной, от входа и до лестницы. Сотни глаз уставились на меня, и я нутром почувствовал, как взгляды липнут к правой руке.
Кольцо я, разумеется, повернул гравировкой внутрь. Как Ольга. Помогло это примерно никак.
— Это он, — раздался шепот справа.
— Тот самый?
— Первокурсник в сотне! Такого вообще не бывает!
— Говорят, он сотого голыми руками задушил!
— Дура, не задушил, а высосал! У него техника запретная!
— А я слышала, он вообще из этих… из проклятых…
Я натянул на лицо морду кирпичом и пошел к лестнице. Толпа расступалась передо мной, как вода перед носом корабля. Даже удобно, если подумать. Раньше приходилось проталкиваться.
На третьем этаже меня перехватили Наталья со Степаном.
— Хрусталев! — Наталья подскочила с горящими глазами. — Это правда⁈
— Что именно?
— Все! Кольцо! Бой! Питер!
— Смотря что рассказывают, — осторожно ответил я.
— Что ты вызвал сотого, победил его за десять секунд, а потом полчаса дрался с восемью претендентами в горящем баре! — выпалила она.
Я моргнул.
— Ну… Бар действительно горел, — признал я.
— Я так и знала! — взвизгнула Наталья.
— Сюр какой-то, — буркнул Степан, разглядывая меня. — Ты же с нами в группе отбросов. Малый объем, слабый контроль. Как?