Все сначала! (СИ), стр. 68

Шаг. Второй. Кастет я даже не заносил — просто взял его за ворот и уложил на маты, аккуратно, как учила Ольга. Подержал секунд пять, пока он не заскреб ладонью по покрытию.

Отпустил зону.

— Сдаюсь! — просипел Грач, глотая воздух. — Сдаюсь, все!

Судья от департамента поднял флажок и что-то отметил в планшете с таким лицом, будто заполнял налоговую декларацию.

— Победа Хрусталева. Кольцо остается у владельца.

С трибуны — маленькой, на десять мест — раздались жидкие аплодисменты. Дед, Павлик и, к моему удивлению, Гаврила Радионович. Вояка жевал семечки и одобрительно кивал.

— Неплохо, — сказал он, когда я подошел. — Четыре секунды на раскрытие. Было тридцать две.

— Вы считали?

— Я всегда считаю, — он сплюнул шелуху. — Считать, малец, это первое дело. Патроны, секунды, противников. Кто не считает — тот удобряет.

— Что удобряет?

— Что-нибудь да удобряет, — философски ответил Гаврила и ушел.

Второй претендент пришел через четыре дня. Огневик из Екатеринбурга, серьезный дядька лет сорока. С этим пришлось повозиться: он держал дистанцию грамотно, и я четыре минуты играл с ним в догонялки, пока не загнал в угол полигона.

Третий явился еще через пять дней. Потом четвертый.

Четвертый, к слову, вызвал меня прямо в столовой универа, встав в очередь за мной на раздаче. Я как раз взял поднос с солянкой.

— Хрусталев? Я вызываю тебя на…

— Ага, — кивнул я. — Компот брать будешь? Бери, тут хороший. Бой в субботу, полигон департамента, десять утра. Запись у дежурного, скажешь — к Хрусталеву.

Претендент растерянно похлопал глазами.

— В смысле… И все?

— А что ты хотел? Чтобы я солянку об тебя вылил? Она сорок рублей стоит, между прочим. Компот, говорю, бери.

Претендент взял компот. Мы даже вместе пообедали, нормальный мужик оказался, водник из Самары. В субботу я выиграл у него за две минуты, и мы пожали руки.

Так и родились «приемные часы».

Идею, кстати, подал Павлик. Он сидел напротив меня в столовой, слушал, как я жалуюсь на четвертый вызов за две недели, и вдруг сказал:

— Так систематизируй.

— Чего?

— Поток входящих запросов надо систематизировать, — Павлик поправил очки. — У отца на заводе так же. Раньше поставщики звонили когда попало, работа стояла. Ввели единое окно и часы приема — и все, порядок. Ты же не можешь запретить вызовы. Но время и место назначаешь ты. Регламент, статья четырнадцать, пункт два.

Я замер с ложкой у рта.

— Паша.

— М?

— Ты гений.

— Я знаю, — скромно ответил Морозов.

Через неделю на доске объявлений департамента, рядом с расписанием дежурств сотни, появилась бумажка:

«Бои за кольцо №100 проводятся по субботам с 10:00 на малом полигоне департамента. Запись у дежурного. Явка без записи не рассматривается. При себе иметь сменную обувь. Хрусталев И.»

Про сменную обувь дописал дед. «Для солидности», сказал он.

Говорят, когда эту бумажку увидел кто-то из первой десятки, он ржал так, что у него сорвало контроль и в кабинете пошел снег. Говорят также, что фотография бумажки за сутки облетела всю сотню, и теперь субботние бои называют не иначе как «прием у врача».

А еще говорят, что Волков, увидев фото, прослезился и сказал: «Ну хоть кто-то додумался».

— Восемь и три, — произнес дед, глядя на секундомер. — Разгон стабильный. Держи!

Я держал. Зона висела вокруг меня серым куполом, а легкие привычно молчали. Мы стояли в дальнем углу заброшенного пустыря за гаражами: я — в центре свой зоны, дед — в трех шагах снаружи, с секундомером в одной руке и бутербродом в другой.

Суббота была вчера. Пятый претендент, земляник, продержался дольше всех — почти шесть минут. У меня до сих пор ныло плечо от его каменной плети.

Дед после каждого боя устраивал мне разбор. С блокнотом, с формулами, с ворчанием. И с тренировками, которые он теперь называл «поддержанием чемпионской формы».

— Сорок пять секунд, — объявил дед. — Отпускай.

Я отпустил. Мир вернулся: краски, звуки, воздух. Вдох получился глубокий и жадный.

— Сорок пять на пределе, минута десять максимум с просадкой, — дед сделал пометку в блокноте огрызком карандаша. — Радиус четыре двадцать. Раскрытие четыре секунды из спокойного состояния, две и восемь — из боевого.

— Растем? — спросил я, вытирая пот.

— Растем, — кивнул дед и вдруг прищурился. — Даже слишком.

— В смысле «слишком»? Разве это плохо?

Дед не ответил. Он смотрел на меня со странным выражением, которое я не мог прочитать. Так он смотрел на свои формулы, когда в них что-то не сходилось.

— Дед?

— Еще один разгон, — сказал он. — Последний. Максимальный радиус, на все, что есть. Давай.

Я пожал плечами, закрыл глаза и нашел звезду.

Она откликнулась сразу. Легко. Даже слишком легко — раньше приходилось тянуться, уговаривать, накручивать себя. Теперь звезда будто сама ждала, когда я ее позову. Я раскрутил ее, вложив все, что было, и…

Мир исчез мгновенно.

Зона рванула во все стороны. Три метра. Четыре. Пять. Купол все рос, серый и беззвучный, и я вдруг понял, что не чувствую края. Раньше граница ощущалась — как стенка бассейна под пальцами на развороте. Сейчас пальцы хватали пустоту.

Шесть метров. Семь.

«Стоп», — скомандовал я звезде.

Звезда не остановилась.

«СТОП!»

Внутри что-то хрустнуло. Не в теле — глубже. Как будто в переполненном стакане треснула стенка. Звезда дернулась, вильнула и нехотя замедлилась. Зона застыла, подрожала и схлопнулась.

Краски. Звуки. Воздух.

Я стоял, упираясь руками в колени, и дышал. Что-то теплое щекотало верхнюю губу.

Я вытер лицо ладонью. На ладони была кровь. Из носа шла тонкая ровная струйка, капая на пыльную землю пустыря.

— Дед… — позвал я. — Дед, у меня кровь. Это нормально? Перенапрягся, да?

Тишина.

Я поднял голову. Дед стоял в пяти шагах, с секундомером в опущенной руке. Бутерброд валялся на земле. Зефиром вниз.

И вот тогда мне стало по-настоящему не по себе.

Потому что за все восемнадцать лет моей жизни дед ни разу. Ни. Разу. Не ронял зефир.

— Дед?

Старик медленно подошел, взял меня за подбородок и заглянул в глаза. Оттянул веко. Посмотрел на нос. Достал из кармана фонарик — у него всегда в карманах есть фонарик, отвертка и что-нибудь съедобное — и посветил в зрачок.

— Голова кружится? — голос у него был ровный. Слишком ровный.

— Немного. Дед, да что…

— Жар внутри? Как будто тесно?

Я замер.

Точно такой же вопрос. Слово в слово. Мне его уже задавали — ночью, в больнице, седой главврач, который приехал в половине второго ночи из-за пацана с треснутым ребром.

— Дед, — медленно произнес я. — Тот врач. Дубов. Он спрашивал то же самое. Теми же словами.

Дед молчал.

— Дед. Что со мной?

Старик отпустил мой подбородок, поднял с земли бутерброд, посмотрел на него и, вопреки всем своим принципам, выкинул в сторону мусорки. Промахнулся. Не заметил.

— Пошли домой, — сказал он. — Сырников поешь.

— Дед!

— Дома, — отрезал он и зашагал к гаражам.

Я стоял посреди пустыря, зажимая нос, и смотрел ему в спину. Сгорбленную, узкую спину старика, который только что забыл про зефир.

Где-то на краю сознания, тихо-тихо, как трещинка в стакане, зудело нехорошее предчувствие.

А над гаражами, на кирпичной стене, облезлая реклама обещала: «Все только начинается!»

— Да иди ты, — буркнул я стене и пошел за дедом.

Башня «Империум». Поздний вечер.

Первая Леди стояла у панорамного окна. Город внизу переливался огнями, но она смотрела не на город. Она смотрела на планшет в своей руке.

На экране был снимок с камеры полигона: молодой парень в серой зоне, за секунду до удара. И рядом — колонки цифр из медицинской системы, которые из системы, вообще-то, были удалены. Для всех остальных.

Скрипнула дверь. Секретарь замер на пороге.