В осаде (СИ), стр. 75

— Есть! — Зуев сделал в тетради пометку.

— И с этим юношей, — Андропов многозначительно задумался. — Он ведь наш, советский человек. А мы его задерживать, насильно везти сюда. Нехорошо это.

Он помолчал, кашлянул, снова выпрямился. Спину пронзила боль, напоминая о себе.

— Необходимо поставить задачу в кратчайшие сроки восстановить с ним добрососедские взаимоотношения, — Андропов прищурился, глядя помощнику в глаза. — Немедленно.

Зуев кивнул, не опуская глаз. Председатель вздохнул, взял в руки бумаги продолжил:

— В меморандуме Вы, Валентин Николаевич, указали о пассивном поведении начальника Кутятинского райотдела майора Мирошкина при проведении оперативно-поисковых мероприятий. Даже об умышленной попытки уклониться от выполнения поставленных ему задач. Так?

— Так точно, Юрий Владимирович, — согласился полковник.

— Вот! — подытожил Андропов. — А почему он себя так повел? Вы не задумывались?

— Я считаю, — сказал Зуев. — Что майор Мирошкин либо симпатизирует объекту, либо находится с ним, как минимум, в приятельских отношениях.

— Именно! — Андропов улыбнулся. — Дайте указание от моего имени подготовить представление на присвоение майору Мирошкину звания подполковника. Одновременно товарищу подполковнику поставить задачу восстановить добрососедские взаимоотношения с объектом. Знать об этом должен строго ограниченный круг лиц. Об этом предупредить всех участников строго настрого.

— Есть! — ответил Зуев. — Извините, Юрий Владимирович, я хотел бы Вам еще один документ доложить.

— Ну, давайте, — недовольно согласился Андропов. Боль усилилась. Всесильному руководителю самой мощной спецслужбы мира совсем не хотелось показывать свою слабость подчиненному.

Полковник Зуев это видел, поэтому постарался доложить информацию максимально кратко.

— 27 августа в поезде № 36 Москва-Одесса в третьем купе шестого вагона из Москвы до Одессы следовал английский мультимиллионер Алекс Грэхэм Клайд. В соседнем купе ехали его помощники и переводчик граждане Великобритании Гарольд Харкинс, Флора Перкинс и гражданка Франции Амалия Траоре. Иностранцы выкупили все места в купе, где они следовали, чтобы к ним не подсадили посторонних. Проводница вагона и бригадир поезда попытались подсадить к ним на якобы свободные места безбилетных пассажиров. Иностранцы вызвали милицию. Проводницу и бригадира поезда задержали. В это время на вокзале Сухиничи-Главные недалеко от Калуги, в линейном отделе внутренних дел находились сотрудники нашего управления капитан Львов и старший лейтенант Петров. Совместно с сотрудниками линейной милиции они инициативно решили проверить у иностранцев документы.

— Идиоты, — вздохнул Андропов, морщась от боли. — Основания какие-то были?

— Оснований не было, — ответил полковник. — Дальше началось непонятное. Они вместе с милицией попытались зайти к иностранцам в купе и вдруг все, и наши сотрудники, и милиционеры, почувствовали необходимость выйти в тамбур покурить.

— И что? — не понял Андропов. — Сходили, покурили. Дальше-то что?

— Дело в том, что из шести человек курят только двое. Четверо, два милиционера и оба наших сотрудника, некурящие! А тут вдруг ни с того, ни с сего закурили.

— Так, так, так, — Андропов замер. — Непонятки какие-то получаются, несуразности…

— Именно, Юрий Владимирович! — подтвердил Зуев. — А в свете последних событий…

— Не был ли это контакт нашего объекта с иностранцем? — подытожил Андропов. — Необходимо немедленно проверить! Дать указание в Москву, Брянск, Калугу. Через эти города поезд на Одессу шел, так? И в Переславль тоже, разумеется! Если это правда, если подтвердится, что Ковалев решил установить контакт с иностранцем, да еще мультимиллионером, это, по меньшей мере, очень подозрительно! Совсем нехорошо получается…

Он резко встал, потянулся за графином в попытке налить воды, покачнулся и, застонав, всем телом навалился на стол.

Полковник вскочил, подхватил председателя КГБ под грудь, усадил в кресло.

— Таблетки в столе, — прошептал Андропов. — Воды налей.

Полковник выдвинул ящик стола, вытащил пузырек с «но-шпой», покачал головой. Налил стакан воды, протянул шефу. Тот заглотил сразу три таблетки запил водой, откинулся, закрыв глаза, на спинку кресла, замер.

Зуев покачал головой, выбежал в приемную, крикнул:

— Врача! Немедленно врача!

Грузинская ССР, Тушетия, Омало.

Дом, стоявший на отшибе высокогорного села Омало, сильно отличался от других домов. Хотя он имел, почти как все строения, два этажа, был выложен из камня, имел практически похожую архитектуру: арочные столбы первого этажа, островерхая крыша.

Стены дома обильно обросли тёмно-бурым мхом, придавая ему суровый мрачный вид, местами скрывая даже камень стен. Деревянная входная дверь потемнела от времени, а массивная медная ручка на ней позеленела.

Участок, на котором стояли дом, гараж и пара сараев, с двух сторон окружали мрачные густые ели. С третей стороны был невысокий, полуметровый каменный забор, за которым располагалось старое сельское кладбище. С четвертой стороны участка был глубокий обрыв, практически пропасть. Недалеко от неё стояла старая кузня с угольным сараем.

На участке, несмотря на его размеры, почти тридцать соток, не росло ничего: ни деревьев, ни кустов, ни даже грядок с каким-нибудь традиционным луком, чесноком и прочими культурами, как у всех сельских жителей.

В доме жил бобылем старик, точный возраст которого из односельчан вряд ли кто мог назвать. Пожалуй, в селе он был старше всех.

Несмотря на возраст, старик был еще крепок, почти всё время проводил либо в кузне, либо бродил по горам, не опасаясь ни медведей с волками, на которые была богата местная природа, не людей. Причем, в качестве оружия он брал с собой лишь длинный скованный собственноручно нож и посох с острым железным наконечником.

Окружающие его считали колдуном и не ошибались. Тем не менее к нему частенько обращались за помощью: наточить косу или серп, подковать лошадь, а то и подлечить корову. Старик был мастер на все руки. И тем не менее односельчане его больше боялись, чем уважали, и шли к нему на поклон с просьбами скорее по необходимости. Не было в деревне других мастеров вроде кузнеца, слесаря и ветеринара.

Его день начинался рано утром: летом с восходом солнца, зимой затемно. Но в этот день, в конце августа всё вдруг пошло не по своему обычному распорядку.

Старик, прежде здоровый, кряжистый, легко разгибавший подковы, в вышел из дома ближе к полудню. Выглядел он совсем не так, как раньше: сгорбленный, похудевший, осунувшийся. Да и то не вышел, а чуть ли не выполз, держась одной рукой за стену, другой опираясь на клюку, которую прежде не брал в руки никогда.

Дед, кряхтя, спустился с крыльца, сел на нижнюю ступеньку, задрал голову вверх, поднял к небу руку, сжатую в кулак.

— Вызов решил бросить мне, человечек! — прохрипел он, потрясая кулаком над головой. — Мне, великому Вепхо-каджи, слуге Предвечной темной богини Нирити! Я — великий апостол самой Смерти! А ты… Жалкий смертный!

Он закашлялся, схватился за грудь, согнулся. Подхватил чайник, стоявший на крыльце, сделал несколько глотков из носика, успокоился. Снова погрозил в небо кулаком.

— Когда до тебя доберусь, ты будешь завидовать мертвым!

Глава 50

Глава 50

Переславль-Кочары

Со Степаном Никифоровичем я договорился встретиться на вокзале в Брянске. Я приехал на поезде первым. В ожидании Коломойцева погулял по городу, сходил в привокзальный ресторан, перекусил, прикупил продуктов в дорогу. Степан Никифорович объявился где-то только через час.

— Заблудился! — пояснил он. Отдохнуть или перекусить он не пожелал, и мы сразу поехали обратно, домой.

В родной Переславль прибыли уже под утро. Степан Никифорович высадил меня возле родительского дома, сухо попрощался со мной (я так и не понял, остался он доволен встречей со мной или был я ему обузой — всё-таки я ему две пачки карандашей презентовал) и уехал. Я же направился домой, на ночлег, надеясь, что меня не выгонят.