В осаде (СИ), стр. 71

— Охренеть не встать! — выругался он. — Однако…

Из-за моей «Нивы», в которой я привез всё это барахло, виляя хвостом вышел Кузька, еще раз введя Мирошкина в ступор.

— Это волк? — выдавил он.

— Это Кузька, — ответил я. — Он хороший, добрый. Его вот можно погладить!

Кузька то ли осклабился, то ли улыбнулся, продемонстрировав чекисту пасть, полную острых зубов. Мирошкин почему-то погладить это добрейшее существо не рискнул.

Я упаковал посуду в картонный ящик, загрузил вместе с самоваром и мебелью в машину, разобрал лавки и стол. Всё-таки дед Петя — гениальный плотник. Или столяр. Или оба вместе взятые. За неделю сделал мне такой классный мебельный гарнитур с туристическим уклоном: разборный стол, две лавки, табуретки. Поначалу я недоумевал — зачем мне? На природу я не выезжаю. У меня вокруг дома природа. Ан нет, пригодилось вот! Трон исчез — Еремич постарался, убрал. Его дед Петя сделал специально для лесного хозяина.

БМП рыкнула, выпустила пару клубов сизого вонючего дыма и взревела. За рычаги, я так понял, сел сам майор, командир роты.

Ко мне подошли Макарыч с замполитом. Лесник вздохнул и, помявшись, сказал:

— Тут это, Антон… У ребят, которые ноги поломали… Может, поможешь? Подлечишь сам, а?

Я удивился, чуть было рот не открыл:

— Макарыч! Я ж тебе пачку карандашей дал!

— Да понимаешь, — лесник сморщился. — У одного перелом со смещением. Если залечить, срастется неправильно. А ты бы поправил. Поехали? Тут быстро! За пару часов управимся.

Я задумался. Во-первых, ехать куда-то мне совсем не хотелось. Во-вторых, помогать тем, кто меня хотел поймать, как-то выглядело не с руки. И, наконец, мне вдруг крайне не понравилась эта совокупность всяких факторов: ехать в лагерь к вероятному противнику (условно, конечно), где хозяева — они, непонятные взгляды замполита, как у той лисы на сыр в зубах вороны. А вот поведение Макарыча я как раз мог объяснить легко: уговорили лесника, навешали лапши на уши с трех сторон.

— Нет, Макарыч, — отрезал я. — Ну их нафиг!

Лесник почему-то развел руками, виновато поворачиваясь к Мирошкину, потом снова повернулся ко мне, хлопнул по плечу, поблагодарил:

— Спасибо, Антон! Помог мужикам.

— Не за что, Макарыч, — отозвался я. — Я не им помогал. Тебе. Они мне совершенно пофиг.

Следующим подошел попрощаться Мирошкин. Он протянул руку, улыбнулся:

— Спасибо, дружище! Зашел бы к нам, в отдел в Кутятино, как-нибудь на рюмку чая.

— Как-нибудь… — многозначительно ответил я, совершенно не планируя этого делать.

— Телефончик бы оставил, — продолжал настаивать Мирошкин. — У тебя ж есть!

— Нету, — я отрицательно мотнул головой. — Какой телефон в деревне? Да и зачем он мне.

— В гости бы пригласил, — не отставал Мирошкин. — Посидели бы, поближе познакомились.

— Не приглашу! — разозлился я. Этот назойливый тип уже стал надоедать. Он, видимо, понял, что переборщил, кивнул с всё той же приветливой улыбкой и пошел к макарычеву «уазику».

Завершали прощание (я уже сел в машину, был вынужден выйти, куда деваться?) майор с капитаном. Майор молча пожал мне руку, задержал её на миг, пристально уставившись мне в глаза. Я не выдержал и озорно ему подмигнул. Он усмехнулся, кивнул:

— Извини, что вот так получилось…

Капитан, замполит Березняк, протянул правую руку, коротко и сильно сжал её, отпустил. Одновременно вдруг резко вытащил левую руку из кармана галифе, поднес её мне к лицу. В меня ударила струя густого маслянистого газа. Запершило в горле, заслезились глаза. Мгновенно закружилась голова и потемнело в глазах. Я почувствовал, как стремительно надвигается земля, и со всей дури приложился лицом об землю. Однако через мгновение сознание вернулось.

Громко грохнули сначала три, потом еще два выстрела. Первые три пули достались мне, из них две я получил в голову. «Каменная кожа», заложенная в перстень, сработала исправно.

— Капитан! Ты что творишь, сука⁈ — кажется, это кричал Макарыч.

— Держи его! Бей! Бей же, майор!!! — а это уже был голос Баркова. Только кого он призывал бить, я не понял.

Следом раздались звериный рык и душераздирающий, мало похожий на человеческий крик.

Боли не было. Я подтянул руки, опёрся и вскочил. Поодаль валялся, раскинув руки, замполит с разорванным горлом, из которого толчками выплескивалась кровь пополам с пузырями. Березняк умирал, его вытаращенные глаза тускнели. Он что-то пытался сказать, но сил уже не хватало. Над ним стоял с окровавленной мордой Кузька и грозно скалился в сторону остальных гостей. На боку и спине у него расплывались два кровавых пятна. Барков стоял на БМПшке, держа в руках автомат. Рядом, вздыбив шерсть, приготовился атаковать его шерстяной. Макарыч и Мирошкин закрылись в машине.

— Черныш! Ко мне, — скомандовал я, одновременно выпуская в майора паралич. Барков скатился с бронемашины, уронив оружие. Может, что-то и повредил себе, поломал, мне это было безразлично. Кузька получил сразу «исцеление» и «регенерацию».

Кот нехотя вернулся ко мне, встал рядом слева.

— Кузьма! Ко мне! Рядом!

Пёс, слегка пошатываясь, встал справа, продолжая скалить зубы. Над телом замполита кружилось серебристое облачко. Я, походя, совершенно не напрягаясь, ухватил его щупальцем силы магии Смерти, подтянул к себе, завернул в кокон. Дома допрошу. Запустил по себе, любимому, регенерацию, добавив в неё побольше энергии магии Жизни. Кажется, я получил порцию сонного газа пополам со слезоточивым или нервно-паралитическим. Такая штука меня зимой вырубила, когда меня нагличане пытались похитить. После порции целительских конструктов организм полностью пришел в себя. Даже глазоньки мои слезиться перестали.

Из машины медленно вылез Макарыч:

— Антон! Ты цел? А он?

Лесник указал на лежащее тело капитана.

— Макарыч! Валите нахрен отсюда! — медленно выговаривая каждое слово, сказал я. — И его заберите.

Я выпустил в майора конструкт, отменяющий паралич.

— Антон! — поспешил заверить меня лесник. — Честно, я не знал! Чем угодно поклянусь!

Поднялся Барков, держась за левое плечо и прихрамывая.

— У тебя два часа, — сказал я ему. — После этого я пойду убивать там всех, не глядя, кто прав, кто виноват.

— Ну, ты это, не горячись, Антон! — подал голос из «уазика» Мирошкин. — Это он, мы ни при чём! Честно!

Из леса к нам неуклюже шагнули четыре фигуры — эти самые дубообразные существа, что принесли сюда на руках-ветках БМП.

— Через два часа они будут у лагеря! — за моей спиной из ниоткуда появился Еремеич. На этот раз он вдруг вымахал метров до четырех в высоту.

— Время пошло! — объявил я.

Мирошкин выскочил из машины, вместе с Барковым подхватили тело Березняка с кровоточащей раной на горле, запихали его в военный «уазик», в багажник. Мирошкин сел за руль. Барков кое-как вскарабкался на место механика-водителя. Макарыч хотел подойти к нам, но Еремеич его остановил:

— Ты привёл в наш дом врагов, Василий Макарович. Не ходи больше в лес! Не для тебя он теперь!

Лесник не сказал в ответ ни слова, отвернулся, опустив плечи и склонив голову, побрел к машине.

БМП, а следом за ней два «уазика» поехали по дороге прочь. Они очень спешили.

Пистолет замполита, из которого он, как оказалось, стрелял сначала в меня, а потом в Кузьку, остался лежать в траве. Я его поднял, решив забрать себе, как трофей.

Глава 48

Глава 48

Есть ли жизнь после учений?

Ситуация вроде разрулилась. Пару дней я жил спокойно, практически в своё удовольствие, занимаясь чисто магическими делами: подпиткой дубовых росточков, что притащил мне Еремеич да учебой.

Сразу же после возвращения домой я усыпил Кузьку, вытащил из него две пистолетных пули, залечил раны, разбудил. Обычная собака такие ранения точно не пережила бы. Но Кузька обычным псом давно уже не был: и мышечная масса выросла, да и подрос он, вымахав выше моего пояса. Про ум и сообразительность я уже не говорю. Одна пуля застряла в ребрах, вторая у позвоночника. Через пятнадцать минут после их извлечения Кузька уже радостно прыгал и требовал вкусняшек.