В осаде (СИ), стр. 43
— Как в прошлый раз, — едва слышно буркнул я, вспоминая, как меня загрузили в «рафик».
— Что-что? — переспросил Карпушкин.
— Нет, нет, ничего, — я отрицательно покачал головой. — Это я так…
— Кофе можно? — Карпушкин махнул рукой в сторону киоска. — Два кофе, пожалуйста!
Похоже, в киоске наблюдали за нами в четыре глаза, чайник с кипятком был наготове. Стоило полковнику подать сигнал, как дверь тут же распахнулась, из неё выскочила девушка, на ходу поправляя белоснежный фартук. Подскочила к окошку, выхватила две чашки на блюдцах, подбежала к нам, выставила их перед нами.
— Черный с сахаром, — протараторила она. — Еще что-нибудь?
Карпушкин отрицательно покачал головой:
— Спасибо. Пока не надо.
Он с видимым удовольствием сделал глоток, манерно держа чашку двумя пальцами, отставив в сторону мизинец.
— Замечательный кофе, — сообщил он мне. — Вы пейте, пейте…
— Спасибо, не хочется, — с улыбкой ответил я. — Цвет у него какой-то не кофейный.
— Ну, как хотите…
Сзади нас за столик села молодая пара, парень и девушка. Парень подошел к окошку, сделал заказ. Девушка задумчиво мяла в руках три красных гвоздички, очевидно, не зная, куда бы их пристроить. Я мысленно хохотнул, представив себе, как подойду и посоветую их просто положить на край стола, а не вертеть их в руках. Ну, или попросить у официантки стакан с водой, чтобы их временно пристроить туда.
— Знаете, Олег Тимофеевич, — я дождался, пока Карпушкин выпьет свой кофе. Кстати, по запаху он мне не очень понравился: обычный растворимый порошковый кофе.
— Знаете, Олег Тимофеевич, я тоже не страдаю бездельем, — сообщил я. — У меня тоже хватает дел. Кроме того, это нужно не мне, а ему, вашему заслуженному товарищу. Поэтому я выдам звоночек Ивану Анатольевичу во вторник на предмет очередной встречи с расчетом того, что этот товарищ всё-таки приехал к нам в гости.
Полковник изменился в лице.
— Если не ошибаюсь, Антон, ты комсомолец, — Карпушкин перешел на «ты». — Я, как коммунист, хочу спросить у тебя: где твоя комсомольская совесть, твоя гражданская сознательность? Помощь нужна одному из членов Центрального Комитета коммунистической партии. Твой долг, как гражданина…
Я мог бы с ним поспорить на тему гражданского долга, про комсомольскую сознательность и коммунистов у руля страны. Как живые примеры перед глазами стояли: и узбекский депутат-коммунист-басмач-рабовладелец и торговец детьми-малолетками Исмаилов, комсомольцы-дембеля Дроздов, Копытин и Смирнов, а также «дружба народов» в армейских подразделениях богом забытого ЗабВО. Что там еще сказать ему можно было за сознательность и долги Родине? Что квартиру отцу, который проработал на предприятии свыше 15 лет дали только после моих определенных усилий, а раньше её получила директорская любовница? Или про то, что убийц и насильников Ирки Ереминой с параллельного класса никто так и не стал искать, несмотря на все обращения во все инстанции, включая обком партии?
Я почему-то подумал, что Родина и вот эти партхозноменклатурные шнурки несопоставимы. И мой, так называемый долг Родине совсем не означает наличие каких-то обязательств перед этими… чиновниками.
— Закончили, — сказал я, поднимаясь с кресла. Хоть и пластикового, но кресла и надо сказать, удобного.
— Что закончили? — переспросил Карпушкин.
— Разговор закончили, — сказал я. — Во вторник позвоню.
— Зря ты так, — сказал полковник и почесал левой рукой затылок. Я еще успел подумать, что он не должен вот так чесать затылок левой рукой. Неудобно, ведь он же правша.
В спину что-то легонько стукнуло два раза. Я обернулся: парень с девушкой, сидевшие за столиком по соседству, держали в руках пистолеты с несуразно большими затворными рамами и длинными стволами. Оба они, и парень, и девушка, изумленно таращились на меня. Я посмотрел вниз, усмехнулся: у моих ног лежали два дротика-шприца. Я такие в передаче «В мире животных» видел. Ими зоологи-ветеринары стреляли в зверей, чтобы усыпить.
Незадачливые стрелки тут же повалились на землю, получив по параличу и поносу. Паралич — понятно, пройдет. А понос им на долгую, так сказать, память.
Я повернулся к Карпушкину, чтобы высказать ему своё презрительное «фи», но не успел. Полковник вытащил откуда-то двухствольный пистолет и выстрелил мне в живот. Уклониться я не успел. Две то ли пули, то ли иглы, воткнулись мне в район пупка, порвали рубашку и отскочили. Меня удивило, что за этими пулями из стволов вились тонкие провода.
— Я так понимаю, что во вторник звонить не стоит? — нахмурившись, спросил я Карпушкина. В ответ он что-то проблеял. Ему в память о нашей встрече достался конструкт «поноса».
— Не надо меня искать, — сказал я напоследок. — Вы не трогаете меня, я не трогаю вас. И упаси вас боги, тронуть кого-нибудь из моих родных и друзей…
«Хлыстом», лучом некросилы, я легонько коснулся его сердца. Карпушкин сразу стал задыхаться, побледнел. На лбу выступила испарина.
— Мы поняли друг друга? Целитель ведь может не только лечить.
«Хлыст» угнездился в моём магическом ядре. Карпушкин облегченно вздохнул полной грудью. Лицо вновь зарумянилось. Бледнота сошла.
— Ну?
Он энергично закивал. Я взял со стола чайную ложку из нержавейки, несколькими движениями скатал её в шарик, сунул полковнику в руку:
— На память!
Проходя мимо тройки мужиков, куривших возле «буханки», я узнал в одном из них «топтуна», охранявшего меня года два-три назад, когда возле дома столкнулся с группой шпанистых подростков, подзуживаемых Анатолием Собачкиным по кличке Барбос.
Я весело поздоровался с ним, а заодно и с его коллегами. Мы обменялись рукопожатиями. Он усмехнулся, покачал головой, даже хлопнул меня по плечу:
— Опять ты!
— Как дела?
— Нормально. Работаем вот.
— Ага. Я тоже вот: работаю, учусь…
Я направился дальше, к автобусной остановке.
Глава 28
Глава 28
И снова Кочары
«Москвича» я решил отдать отцу. У него вроде и права были. Отцовский приятель дядя Дима, который возил нас в больницу к maman, даже ему доверенность выписывал, чтоб права не «пропали». По действующим правилам права аннулировались, если в течение определенного времени, кажется, трех или пяти лет, ты не управлял автомобилем.
Перед отъездом традиционно пробежался по магазинам. Закупился водкой, мукой, крупами, макаронами, сахаром, маслом растительным и обыкновенным, сливочным, а также всякими конфетами и шоколадом.
Ну, разумеется, еще и по мелочам кое-что купил: соль, спички, приправы всякие (баба Вера просила для консервирования), десяток лампочек. В радиолюбителе для деда Пети прикупил недорогой радиоприемник «Альпинист-418». Скучно старику заниматься резьбой по дереву в тишине. Музыку с новостями ему подавай!
Едва успел заскочить в коммерческий магазин на рынке: до закрытия оставалось всего пятнадцать минут. По-быстрому хапнул копченой колбасы «Одесская» по 12 рублей за килограмм, молочных сосисок по 5,60 ₽, ящик говяжьей тушенки по 2 рубля за банку. Цены, конечно, в коммерческом были еще те, на порядок выше, чем в обычном магазине. Только в обычном ничего этого не наблюдалось уже с год, если не больше.
Багажник и салон «Нивы» оказались забиты напрочь. Кстати, влезло в неё, как мне показалось, побольше, чем в Росинанта.
По дороге заехал в Химик. Хотел похвастаться Мишке, да вспомнил, что он уехал в деревню. Увы.
Заскочил к отцу, вручил гостинцы: большую шоколадку для Валерки, колечко «Одесской» и с килограмм сосисок.
— Бать, пойдем, покурим, — предложил я. Катерина немного даже обиделась:
— Куда вы пойдете? Я чайник поставила!
— Ты что, курить начал? — удивился отец, когда мы спустились во двор, огляделся. — На чём приехал? На автобусе?
— На машине! — я гордо открыл ключом дверцу «Нивы». Отец удивленно покачал головой, спросил: