По прозвищу Святой. Книга шестая (СИ), стр. 48

— А немцы? — спросил Максим.

— Мы убили их всех, — сказал Каттнер. — В плен не брали.

После недолгих переговоров Муссолини сдался лично Джимми Каттнеру.

— Я знаю, что вы нарушаете приказ, оставляя меня в живых, — сказал он командирам карабинеров. — Заявитеначальству, что обстоятельства были сильнее вас.

— Подтверждаю, — сказал Максим. — Если хотите, мы с Джимми Каттнером напишем вам расписку.

— А напишите, — согласился командир карабинёров. — Лишней не будет.

Они оставили карабинеров хоронить немцев, забрали своих убитых и раненых, спустились кдороге, расселись по машинам и автобусам и поехали назад, на аэродром.

Дома Максим и Латышев оказались через четверо суток. Долетели бы быстрее, но подземные толчки и извержения вулканов начались всюду. То из одного района планеты, то из другого, приходила информация о разрушительных землетрясениях, извержениях вулканов, цунами.

Взлётно-посадочные полосы на нескольких промежуточных аэродромах оказались повреждены, и пришлось искать запасные.

Как бы то ни было, во второй половине дня в пятницу тридцатого апреля Максим входил в кабинет Сталина.

— Прибыл! — обрадовался Сталин. — Вижу, живой, здоровый, бодрый. Рад. Садись, рассказывай.

Максим, как всегда коротко, но ёмко доложил о поведённой операции.

— Значит, ты этого своего Скорцени лично убил, — констатировал вождь.

— Так точно.

— А зачем дуэль? К чему это ненужное гусарство?

— Тогда уже скорее ковбойство, — сказал Максим, едва заметно улыбнувшись.

— Почему? Ах, да, — засмеялся Сталин. — Дуэль-то американская… Всё равно лишнее. Надо было пустить ему пулю в лоб, и всё.

— Не могу убивать безоружных, товарищ Сталин.

— Чистюлей хочешь остаться? — прищурился Сталин. — В благородство играешь?

— Не имею такой привычки. Но и убивать безоружных не могу. Уж извините.

— Да уж извиню, — пробурчал Сталин. — Куда я денусь… Ладно, Бог с ним, со Скорцени. А Муссолини зачем американцам отдал?

— А он нам нужен?

— По большому счёту нет. Но всё равно. Не слишком ли широк жест?

— Так ведь широк русский человек, — сказал Максим.

— Если ты собрался мне цитировать Достоевского, то цитируешь неверно. Ибо Дмитрий Карамазов не говорил о русском человеке. Он говорил о человеке вообще. А затем ещё добавил, что он бы сузил.

— Пусть так, — вздохнул Максим. — Но всё равно русский человек шире других. Под стать своей земле.

— Кстати, о земле, — сказал Сталин. — Что ты думаешь обо всех этих землетрясениях? У нас разрушения в Ташкенте и на Кавказе, есть жертвы. На Камчатке вулканы проснулись. Что-то было такое в том, другом твоём мире?

— Не было, — отрицательно покачал головой Максим. — Ничего похожего. Признаюсь, это меня тревожит.

Сталин молча смотрел на Максима.

— Почему тревожит? — наконец, спросил Сталин. — Землетрясения случаются на нашей планете. Иногда весьма и весьма разрушительные. Извержения вулканов тоже нередкость. Цунами. Вообще природные катаклизмы. Даже из космоса может смертельная опасность явиться. Я читал, что падение гигантского астероида, вероятно, за малым не погубила всю жизнь на Земле десятки миллионов лет назад. Это так? Учёные будущего должны знать об этом больше.

— Так, — подтвердил Максим. — Таких астероидных ударов в истории нашей планеты было несколько. Но сейчас речь не о них.

— Я понимаю, — сказал Сталин. — В твоей реальности этих землетрясений в это время не было. А здесь есть. О чём это нам говорит?

Максим молчал.

— Скажу. Это говорит нам о том, что мы живём уже в другой реальности. Не той, в которой жил ты. Всё в точности по теории. Так? — он пристально посмотрел на Максима, ожидая ответа.

— Так, Иосиф Виссарионович, — ответил Максим.

— А раз так, то продолжай работать и выкинь из головы дурацкие мысли, если они у тебя почему-то появились. Всё ясно?

— Яснее некуда, товарищ Сталин.

— Вот и хорошо.

— Разрешите побеседовать с астрономами? — попросил Максим.

— Зачем?

— Для моего и заодно вашего спокойствия.

— Я спокоен, — сказал Сталин. И знаешь, почему? Потому что делаю, что должен и не рву себе сердце тем, на что я повлиять не могу. Советую тебе делать так же.

— И всё-таки, товарищ Сталин.

— Можно подумать, тебе для этого нужно моё разрешение, — проворчал Сталин. — Беседуй, конечно. Потом расскажешь.

Землетрясения, которые так всех встревожили, через несколько дней прекратились. Вернее, их частота и сила вернулись в привычную норму. Вулканов извергалось больше обычного, но на это в Европе уже никто, кроме итальянцев, не обращал внимания, — люди были заняты войной и только войной.

В том числе и Максим.

Хотя время на разговор с астрономами он нашёл.

Благо в Казань по командировочным делам летал довольно часто, а именно там, в двадцати километрах к западу от города, в посёлке Октябрьский, располагалась одна из немногих работающих во время войны обсерваторий.

А именно астрономическая обсерватория им. В. П. Энгельгардта.

Директор обсерватории, ещё довольно молодой учёный Дмитрий Мартынов при виде Максима побледнел.

Ещё бы. Сидишь, никого не трогаешь, занимаешься планетами и звёздами, и вдруг на пороге твоего кабинета вырастает целый старший майор государственной безопасности с двумя Звёздами Героя Советского Союза на груди, и солидными планками других правительственных наград.

Максим, конечно, заметил испуг Мартынова.

— Здравствуйте, Дмитрий Яковлевич, — обаятельно улыбнулся он. — Меня зовут Максим Алексеевич Седых. Слышали о таком?

— Наслышан, — к чести Мартынова он быстро взял себя в руки. — Чем обязан?

— Вашими знаниями и наблюдениями, Дмитрий Яковлевич, — ответил Максим. — Мне, а значит и Родине, нужны ваши знания и наблюдения. Вы же регулярно проводите наблюдения, я правильно понимаю?

— Разумеется. Да вы присаживайтесь, Максим Алексеевич, — спохватился директор. — Может быть, чаю?

— Благодарю вас, возможно, позже, — Максим уселся, быстро оглядел кабинет, снова посмотрел на Мартынова.

— Что именно вас интересует? — осведомился тот.

— Даже не знаю… — задумчиво сказал Максим. — Не наблюдали ли вы последнее время в Солнечной системе чего-то странного, необычного, выпадающего из привычной картины? Что угодно. Последнее время — это месяц. Спрашиваю именно о Солнечной системе, потому что от звёзд свет идёт слишком долго, а меня интересует то, что происходит здесь и сейчас, если можно так выразиться.

— Это из-за недавних землетрясений? — спросил Мартынов.

— Вы догадливы, — кивнул Максим.

— И вы считаете, что они как-то связаны с космосом? В данном случае, с нашей Солнечной системой?

— Эй, — рассмеялся Максим. — Придержите коней, товарищ Яковлев. Вопросы здесь задаю я. То есть поймите меня правильно, — добавил он, заметив, что директор опять испугался. — Я готов ответить на ваши, но только на те, на которые сочту нужным. И только после того, как вы ответите на мои.

Мартынов задумался, поднял глаза к потолку, пошевелил губами.

— Понятно. Давайтетак, Максим Алексеевич. Планетология и наше солнце входят в зону моих научных интересов, но я больше занимаюсь звёздными системами. В частности, двойными звёздами. Поэтому, если вы не против, я могу пригласить младшего научного сотрудника Бориса Кольнера. Он как раз недавно докладывал об одном весьма необычном явлении.

— Зовите, — разрешил Максим.

Они успели немного поговорить о двойных звёздах. Мартынов был приятно удивлён знаниям Максима, а уж когда тот сообщил ему о том, что в нашей галактике имеются двойные белые карлики, у которых одна половина «атмосферы» водородная, а другая гелиевая, пришёл в полное изумление.

— Как это возможно⁈ — воскликнул он в чрезвычайном возбуждении

— Мощные магнитные поля, — пояснил Максим. — В них всё дело.

— Ага, — сказал Мартынов. — Кажется понимаю… Нет, Максим Алексеевич, как хотите, но вы должны у нас задержаться. У меня к вам масса вопросов!