По прозвищу Святой. Книга шестая (СИ), стр. 4
Один есть.
— Заряжай, — сказал Максим, присев в окопе и снимая гранатомёт с плеча.
Ян Кос немедленно достал из ящика и вставил в ствол до щелчка второй выстрел.
Десять гранатомётчиков. Шесть выстрелов в ящике. Итого: шестьдесят выстрелов.
Более чем достаточно. Даже с учётом того, что в лучшем случае половина гранат найдёт цель.
Десяток танков, включая три «тигра» были подбиты в первые две минуты боя. Из них семь сожгли гранатомётчики и три артиллеристы.
Успех окрылил бойцов, вселил уверенность в себе и своём новом оружии. Прицел стал точнее, и в течение следующей минуты в полутора сотнях метров перед окопами запылали ещё шесть танков.
Итого: шестнадцать из тридцати двух. Половина. Отличный результат!
Немцы сообразили, что происходит что-то небывалое, — их танки горели, как спичечные коробки, подбитые каким-то неизвестным, чертовски точным и страшным по своему действию оружием.
Максим усмехнулся про себя, представив, что сейчас творится в немецком радиоэфире. На его счету было уже четыре танка, включая два «тигра», он поймал кураж и собирался навести шороху на полную катушку.
— Заряжай.
— Осталось два выстрела, — сообщил Кос.
— Нам хватит.
Танки остановились, огрызнулись огнём.
Максим присел за бруствером.
Рядом грохнуло.
Комья земли застучали по каске и плечам.
Он поднялся, поймал в прицел маску орудия Pz-III.
— Выстрел!
Секунда.
Граната прошила грозную машину, как цыганская игла прошивает толстую брезентовую ткань.
Танк вздрогнул, словно смертельно раненый зверь. Длинная пятидесятимиллиметровая пушка бессильно поникла.
— Заряжай, — скомандовал Максим.
Пятеро из девяти гранатомётчиков тоже не промахнулись, постарались и артиллеристы, и в течение тридцати секунд к подбитым шестнадцати танкам прибавилось ещё восемь, включая подбитый Максимом.
Немецкую пехоту тоже изрядно проредили артиллерийским, пулемётным и винтовочным огнём, она залегла, вжимаясь в землю.
Оставшиеся восемь танков, среди которых был один «тигр», попятились назад.
Поздно, ребятки.
Максим выстрелил.
Слетела, сбитая выстрелом гусеница, танк развернулся боком к окопам и тут же получил в борт и моторное отделение ещё две гранаты.
Остановился, задымил.
Из верхнего люка высунулся немецкий танкист, намереваясь покинуть подбитую машину, и тут же, убитый, рухнул обратно.
Молодец, Ваня, подумал Максим.
Точность попадания на таком расстоянии не оставляла сомнений в том, что стрелял Николаев.
— Пусто, — сообщил Кос. — За вторым ящиком бежать?
— Пока не надо, — сказал Максим. — Им конец.
Он оказался прав. Только четырём танкам удалось уйти целыми и невредимыми. Двадцать восемь остались гореть на поле боя, и среди них все пять «тигров».
Оставшаяся в живых пехота отползла. Это была полная и безоговорочная победа.
Но бой не кончился. Едва успели перекурить и напиться воды, как со стороны Ростова послышался гул авиационных моторов, и вскоре не меньше трёх эскадрилий советских бомбардировщиков Пе-2 в сопровождении истребителей навалились на вражеские позиции впереди.
Если взрывы немецких бомб и снарядов болезненно били по ушам и нервам, то зрелище встающей на дыбы донской земли среди окопов фашистов радовало глаз, а взрывы казались грозной музыкой.
Немецкие зенитки и полтора десятка «мессеров», прилетевших со стороны Таганрога, попытались оказать сопротивление, но без особого успеха.
Зениток было явно мало, к тому же их быстро подавили бомбами и артиллерией. Что касается «мессеров», то они привыкли храбро воевать, имея явное преимущество. Которого здесь у них не было, — «яки» и «лагги» превосходили числом и быстро отогнали вражеские истребители, сбив четыре из них.
Максим, наблюдая за воздушным боем, поймал себя на том, что многое бы отдал, чтобы оказаться сейчас в кабине ЛаГГ-3, закладывать «горки», «бочки» и «мёртвые петли», ловить в прицел кабину, хвост или плоскости ненавистного «худого», жать на гашетку и ощущать, как поднимается в груди горячая радость после того, как сбитый враг штопором устремляется к земле.
— Что, — с улыбкой заметил, стоящий рядом Ян Кос. — В небо хочется? К нашим?
— Так заметно? — спросил Максим.
— Ага, — ответил поляк. — У тебя даже кулак сжался, как на ручке управления.
Максим только вздохнул.
Наши потеряли при этой атаке два Пе-2 и один ЛаГГ-3. Экипаж «пешки» спасся, покинув горящий самолёт на парашютах, а вот пилот истребителя погиб вместе с самолётом.
Тем не менее, атака удалась, и самолёты развернулись на родные аэродромы только после того, как вывалили на головы врага все бомбы.
Тут же вслед за этим ударили осколочно-фугасными зарядами 122-х миллиметровые гаубицы М-30, добивая всё то, что не добили бомбардировщики.
Ровно час и пятнадцать минут длился бешеный не утихающий ни на секунду артналёт на немецкие позиции, и сразу вслед за ним в атаку пошли танки и пехота.
Советский удар один в один повторил удар немцев, который они нанесли перед этим.
Только вот наши бомбёры и артиллеристы были точнее, и у немцев не оказалось фаустпатронов, чтобы сжечь наши «тридцатьчетвёрки» с улучшенной бронёй на близкой дистанции.
А на дальней немецкие бронебойные снаряды относительно новых противотанковых 50-ти миллиметровых пушек Pak 38 и старых 37-ми миллиметровых Раk. 35/36 вязли в композитной броне и останавливали танки только тогда, когда удавалось сбить гусеницу или влепить снаряд в случайно подставленный борт.
Впрочем, несколько ещё не модернизированных «тридцатьчетвёрок», были подбиты и теперь горели и чадили посреди степи.
Но это не остановило советскую атаку.
Пехота не шла вслед за танками, как это делали немцы, она ехала на броне и соскакивала с неё, когда машина добиралась до вражеских окопов.
Вот тут-то и начиналось настоящее веселье.
Танки давили гусеницами орудия вместе с расчётами, поливали всё вокруг пулемётным огнём. А наши пехотинцы забрасывали окопы гранатами, переходили в рукопашную и били немцев всем, чем только можно, включая хорошо наточенные сапёрные лопатки.
В какой-то момент враг не выдержал и побежал.
Сначала с первой линии обороны, а затем и со второй.
А кто не побежал, тот был убит на месте, потому что вошедшие в раж красноармейцы пленных не брали.
Это была та самая благородная ярость, про которую пелось в песне «Священная война» — главной песне советского народа этого времени, поднимавшей его на смертный бой.
В этой ярости сплавилось воедино всё — и горечь страшных поражений первых месяцев войны, и вновь обретённая надежда на победу, и ненасытное чувство мести, и неизбывная бесшабашная русская удаль, когда на миру и смерть красна, лишь бы унести с собой в могилу хотя бы одну фашистскую сволочь.
Против этой ярости оказалась бессильна вся мощь оружия вермахта вкупе с хвалёной немецкой дисциплиной и организованностью.
Паника — самое страшное, что может случиться на войне — охватила победителей Европы.
Животный неуправляемый страх перед дикой, не знающей пощады и жаждущей крови азиатской ордой, охватил арийские сердца.
Ещё вчера они считали, что нужно сделать одно мощное усилие, и эти варвары-русские, плохо вооружённые и малообразованные, побегут или сдадутся в плен, как сдавались десятками тысяч всего год назад в лесах и полях под Белостоком, Минском и Киевом. Под Уманью и Вязьмой. В Прибалтике и Крыму.
Но сегодня всё изменилось.
Потом этот, хорошо подготовленный и державшийся в глубокой тайне встречный удар назовут Ростовской наступательной операцией.
В ходе непрерывных недельных боёв вермахт потеряет более трёхсот пятидесяти тысяч человек убитыми и ранеными, сотни танков, бронетранспортёров, автомашин, самолётов и артиллерийских орудий.
Вся 17-я немецкая армия и часть 1-й танковой (всего восемнадцать дивизий) попадут в так называемый Таганрогский котёл, будут прижаты к морю, частично уничтожены и пленены.