По прозвищу Святой. Книга шестая (СИ), стр. 39

— Полторы марки за килограмм этого замечательного жирного угря и ни пфеннига меньше, — произнёс Манштейн.

Гитлер неожиданно засмеялся.

Манштейн улыбнулся.

Гитлер похлопал его по плечу и сказал:

— Уговорили, Эрих. Я пообещал не вмешиваться и сдержу обещание. Пять недель.

Когда генералы разошлись, Гитлер ещё какое-то время разглядывал карту, затем сел за стол и снял трубку телефона:

— Соедините с рейхсфюрером.

— Рейхсфюрер Гиммлер слушает, — раздался через короткое время знакомый голос.

— Генрих, зайди ко мне, — сказал Гитлер. — Прямо сейчас.

[1] Старый продовольственный рынок в Мюнхене.

Глава девятнадцатая

Гиммлеру не нужно было видеть фюрера, чтобы понять, что тот в отвратительном настроении. Он понял это по голосу Гитлера. Впрочем, ничего неожиданного. Последнее время фюрер находился в отвратительном настроении постоянно.

Ясно, почему.

Ещё год назад казалось, что победа близка — стоит сделать последнее усилие, и Советская Россия, а вслед за ней и весь Советский Союз упадут ему в руку, как спелое яблоко.

Это усилие — и не одно! — было сделано.

Однако результат оказался прямо противоположным всем ожиданиям и надеждам.

Красная Армия не только выдержала все удары вермахта, но и ответила.

Да так, что доблестные немецкие войска не могут остановиться и откатываются всё дальше и дальше на запад, к границам Советского Союза.

А тут ещё британцы с американцами приняли решение о скорейшем открытии Второго фронта, и никто с этим ничего поделать не смог.

Значит, теперь нужно готовиться к вторжению. Скорее всего, это будет север и юг Франции. Ещё, вероятно, Сицилия. Значит, нужны силы, чтобы ответить. А где их взять? Всё перемалывает кровавая мельница Восточного фронта. Жизни солдат. Технику. Ресурсы.

И конца этому не видно.

Точнее, видно, но конец столь ужасен, что думать о нём не хочется.

Гиммлер вошёл в кабинет.

— Генрих! — воскликнул Гитлер, увидев рейхсфюрера. — Наконец-то. Скажи, что у нас с этим русским из будущего? Как его? Макс Губер, кажется?

— Его зовут Максим Седых, — сказал Гиммлер. — Макс Губер он по другим документам.

— Какая разница, мне удобнее называть его Макс Губер. Он же немец, я помню?

— Наполовину. Мать немка.

— Немец, который сражается на стороне Советов, — пробормотал фюрер. — Немыслимо. Он жив? Почему мы до сих пор его не убили, если не можем заставить работать на нас?

— Я докладывал, мой фюрер, — ответил Гиммлер. — Работа в этом направлении ведётся. Весьма плотная работа.

— Кто разрабатывает операцию? Я помню, что Мюллера и Крихбаума мы отстранили. Они не справились.

— Операцию разрабатывает Вальтер Шелленберг, — сказал Гиммлер. — И у меня есть все основания полагать, что на этот раз покушение удастся.

— Я хочу знать подробности! — воскликнул Гитлер. — Я не сомневаюсь, что все наши неудачи возникли из-за этого человека из будущего. Фантастическое невезение! — он ударил кулаком по столу. — Человек из будущего. Каково⁈ Да ещё из какого-то там СССР 2.0! Как будто сама судьба решила воспрепятствовать планам великого немецкого народа. Но она ошибается. Мы всё равно добьёмся своего. Наперекор всему… — он перевёл дух. — Так. Я хочу видеть Шелленберга. Прямо сейчас.

Оберфюрер СС, начальник внешней разведки СД Вальтер Шелленберг вошёл в кабинет фюрера через пятнадцать минут. Это был ещё довольно молодой симпатичный человек с обаятельной улыбкой и внимательным взглядом карих глаз. Впрочем, и Гиммлеру, и Гитлеру было хорошо известно, что за этим обаянием скрывается жёсткий прагматик, готовый ради своих целей пройти по трупам.

Каковыми, впрочем, были все руководители Третьего рейха.

Гитлер задал Шелленбергу те же вопросы о Максе Губере.

— Есть у меня один человек, — ответил Шелленберг. — Учился вместе с ним в нашей разведшколе под Львовом, в Брюховичах. По нашим данным они дружили. Думаю, ему удастся подобраться к Губеру близко. Ну а там… — Шелленберг щёлкнул пальцами. — Бессмертных не бывает, и мы знаем, куда нужно бить, чтобы Макс Губер умер наверняка.

— И куда же? — живо поинтересовался Гитлер.

— В голову. И только в голову.

— Что ж, — произнёс Гитлер. — Допустим, вашему человеку удастся, как вы говорите, добраться до Макса Губера. Почему вы уверены, что он выполнит задание?

— Потому что иначе умрут его мать и сестра, — ответил Шелленберг. — Мы их нашли, и они у нас в заложниках

Максим уже собрался уходить, когда на столе зазвонил телефон.

Он снял трубку:

— Седых слушает.

— Товарищ старший майор государственной безопасности, охрана Кремля беспокоит. Лейтенант Иртеньев. Тут у нас внизу какой-то непонятный гражданин, говорит, что вас знает и у него для вас какие-то очень важные сведения.

— Как его зовут?

— Некий Семён Ерохин. Утверждает, что его имени вы не знаете. Говорит, — тот, кто торговал банными вениками на Центральном рынке в конце октября сорок первого года. Мол, вы вспомните.

— Так, помню такого.

Максим действительно сразу вспомнил небритого мужичка, который на Центральном рынке продал ему из-под полы бутылку вина «Медовое». Вечером того дня, когда Максим (тогда ещё официально Николай Свят) получил свою первую Золотую Звезду Героя.

— Где он, говорите?

— Так внизу, на входе в Спасскую. Я его задержать хотел до выяснения, но потом подумал, дай лучше позвоню сначала.

— Правильно подумал, лейтенант. Не надо его задерживать. Сейчас подойду.

Максим запер кабинет и через десять минут был у входа в Спасскую башню.

Уже стемнело, но электрические фонари горели, давая достаточно света.

Увидев Максима, лейтенант Иртеньев из охраны Кремля вытянулся, бросил руку к фуражке:

— Товарищ старший майор государственной безопасности…

— Вольно, лейтенант, — бросил Максим. — Где он.

— Ждёт за воротами. Сюда мы его не пустили.

— Правильно сделали.

Максим вышел за ворота и сразу же увидел и узнал того самого мужичка. Был он всё так же небрит и даже, казалось, одет в ту же одежду: старый ватник, кепка-восьмиклинка, мятые серые брюки, заправленные в пыльные сапоги.

— Здравия желаю, гражданин начальник, — улыбнулся мужичок, сверкнув золотой фиксой. — Смотрю, выросли в чинах. Опять же дважды Герой. Боязно подходить.

— Да и ты, смотрю, груши не околачивал, — ответил Максим, протягивая руку. — Фиксу вставил золотую, раньше не было.

— Ну и глаз у тебя, начальник, — с уважением сказал мужичок, пожимая Максиму руку. — Алмаз. Семён я, если что. Семён Ерохин.

— Максим, — сказал Максим. — Максим Седых.

— Наслышаны, — сказал мужичок.

— Откуда?

— Дык, оно же как, слухами земля полнится. У кого уши есть, тот слышит.

— У тебя, значит, есть.

— Выходит так. И уши, и глаза, — он вытащил из кармана газету «Правда», развернул. — Твой портрет?

Максим посмотрел.

Газета была за прошлый месяц. На фото был запечатлён сам Максим и совсем ещё молодой Михаил Калашников со своим знаменитым автоматом в руках. Подпись под снимком гласила: «Конструктор Михаил Калашников демонстрирует новое автоматическое оружие дважды Герою Советского Союза, представителю Ставки, Максиму Седых. Слева: Максим Седых. Справа: Михаил Калашников».

Лица на фото были отретушированы, но вполне узнаваемы.

Точно, вспомнил Максим. Были тогда на встрече корреспондент и фотокорреспондент из «Правды». Как раз перед этим Сталин высказал мнение, что нужно помаленьку обнародовать мою деятельность. Не сразу, постепенно, но надо. «Секретность секретностью, а советский народ должен знать своих героев», — сказал он тогда. Вот он и узнал.

Ясно, — сказал Максим, возвращая газету. — Так что случилось, Семён?

— Я чего пришёл… — Ерохин переступил с ноги на ногу, кашлянул. — Маляву тут тебе просили передать. Письмо, другими словами. Мужичок снял кепку, достал оттуда конверт, протянул Максиму.