По прозвищу Святой. Книга шестая (СИ), стр. 30

Длиннолицый и Гусев подошли к трапу почти одновременно.

Но Гусев всё-таки чуть раньше.

— Здравствуйте, Максим Алексеевич, — скупо улыбнулся Гусев, протягивая руку. — Я — Гусев Фёдор Тарасович.

— Очень приятно! — Максим широко и обаятельно, как умел только он, улыбнулся и крепко пожал протянутую руку. — Мне говорил о вас товарищ Сталин. Будем работать вместе.

— С радостью, — сказал Гусев.

Длиннолицый представился Чарльзом Смитом, личным секретарём канадского премьер-министра Маккензи Кинга, и предложил ехать в «бьюике».

При этом всем своим видом и тоном давал понять, что лично он считает своё поручение встретить и отвезти какого-то русского явным недоразумением и потерей драгоценного времени.

— Спасибо, — с хорошо рассчитанным холодком поблагодарил Максим. — Но я поеду с товарищем Гусевым. Если вы не возражаете, конечно. А вы нам покажете дорогу, хорошо?

И снова широко и обаятельно улыбнулся.

— Как скажете, — чуть ли не сквозь зубы процедил Чарльз Смит, бросил недокуренную сигарету на бетон, загасил её подошвой и, прямой, как палка, направился к машине.

Гусев усмехнулся и сказал негромко:

— Сбили спесь с господина секретаря. Один-ноль в нашу пользу. Поехали, Максим Алексеевич.

— Можно просто Максим и на «ты». Поехали.

— Тогда я — Фёдор.

Машину Гусев вёл сам. Пока ехали, постарался коротко ввести Максима в курс дела, но тот его остановил:

— Фёдор, смотри. Почти всё, что ты хочешь мне сказать о предстоящих переговорах, я знаю. И знаю очень хорошо. Я ещё в июле летал в Вашингтон и имел там предварительный и приватный разговор с Рузвельтом и Черчиллем. Ты в курсе?

— В курсе? — не понял посланник. — В каком курсе?

— Извини. В смысле, ты знаешь об этом?

— Да, мне сообщили, — кивнул Гусев. — Правда, без подробностей.

— Подробности, если хочешь, могу тебе рассказать, но как-нибудь позже. А если коротко, то я сделал им предложение, от которого невозможно отказаться.

— Понимаю, — снова кивнул Гусев. — Я слышал о том, кто ты на самом деле. До сих пор трудно в это поверить, но меня учили, что с фактами не спорят. Вот это твоё ' в курсе'… У нас так не говорят.

— Правильно учили, — сказал Максим. — Я действительно из будущего, но иногда об этом забываю, тогда разные словечки и выражения и выскакивают.

— Обалдеть. Слушай, извини, не могу удержаться от вопроса. Какая-то машина времени, как у Герберта Уэллса?

— И да и нет. Прототип межзвёздного космического корабля. Я его испытывал. Перенос во времени и пространстве — неучтённый эффект.

— Ничего себе… — посланник СССР в Канаде явно был потрасён до глубины души. — Так что, этот корабль теперь у нас? Ох, прости, это же государственная тайна, я не могу спрашивать…

— Расслабься, корабля нет, — сказал Максим. — Пришлось взорвать.

Гусев помолчал, осмысливая ответ. Потом осторожно спросил:

— Надеюсь, с пользой взорвал?

— Полк немецкой пехоты, — ответил Максим.

— Маловато, — вздохнул Гусев. — Но что есть, то есть. Главное, ты сам жив остался… Погоди, если ты из будущего, то получается знаешь о наших предстоящих победах. И не только о них! Это сильный козырь в переговорах.

— Есть ещё сильнее, — сказал Максим. — Но о нём тебе пока знать не нужно. Что касается наших предстоящих и нынешних побед, то я не просто о них знал. Я их тщательно подготовил. То есть, не я один, конечно, но тем не менее.

— Даже так?

— Даже так. Хотя понимаю, что хвастаться нехорошо.

— Но с фактами не спорят, да? — улыбнулся Гусев, и Максим снова отметил, насколько скупая у него улыбка. Словно этот человек точно знал, что запас улыбок у него ограничен и тратил их с большой бережливостью.

— Да, — подтвердил он.

— Тогда, о чём бы ты хотел узнать? — спросил Гусев. — Кстати, насчёт твоего сильного козыря. Ты, конечно, извини, но, думаю, это секрет Полишинеля.

— Вот как, — сказал Максим.

— Ага, — уже откровенно ухмыльнулся Гусев. — Всем известно, что президент США господин Рузвельт неизлечимо болен и не поднимается из инвалидной коляски. Полиомиелит. А тут вдруг начал ходить своими ногами, как будто ничего не было! Прямо как наш Илья Муромец, который тридцать три года на печи пролежал, а потом калики перехожие сделали его ходячим. Но Илья Муромец — это сказка, а здесь всё по-настоящему. И случилось это как раз после вашей июльской встречи. Опять же, говорят, и товарищ Сталин вроде как помолодел и стал гораздо энергичнее. Да и об Уинстоне Черчилле ходят похожие слухи. Нетрудно сложить два и два. Какое-то чудо-средство из будущего, а, Максим? Обещаю, что никому не скажу. Хотя все и так знают.

— Вот чёрт, — почесал в затылке Максим. — Как-то я об этом не подумал. Хотя, конечно, понимал, что шила в мешке не утаишь, но… Да, Федя, средство из будущего. Однако сразу говорю. Его очень мало и запустить производство в ближайшие десятилетия не получится. По объективным причинам.

— Да я и не претендую, — пожал плечами Гусев. — Слава богу, здоров. Ладно, если ты всё знаешь, хорошо. Однако действовать будем вместе. В одиночку ничего не решай. Даже если Рузвельт и Черчилль будут настаивать на приватной встрече, как это случилось в Вашингтоне. Эти две старые лисы с волчьими зубами оттяпают руку в момент и не подавятся. Только палец им дай.

Эге, подумал Максим, а ведь ты, Федя, знаешь намного больше, чем говоришь. Что ж, это и к лучшему. Болтун — находка для шпиона. А я, признаемся честно, иногда люблю потрепать языком.

— Не волнуйтесь, товарищ посланник, — сказал Максим, — меня проинструктировали на сей счёт. Буду держаться инструкций, никакой отсебятины. На кону будущее не только Европы, но и всего мира, я это понимаю как никто другой.

— Правильно понимаете текущий момент, товарищ Седых, — в тон Максиму сказал Гусев, выруливая на парковку перед отелем. — Возьмите с полки пирожок.

— Там два, — закончил Максим. — Возьму тот, который посередине.

Гусев искренне рассмеялся, остановил машину, выключил двигатель и сказал:

— Приехали.

[1] Рузвельт.

[2] Жена Черчилля.

[3] Маккензи Кинг, премьер-министр Канады.

Глава пятнадцатая

Максим вышел на балкон своего номера, облокотился на перила. Солнце садилось, и его лучи, пробившись сквозь просвет в облаках, красиво подсвечивали, охваченные октябрьскими красками сплошные массивы деревьев за рекой.

Отель Шато-Фронтенак, где поселился Максим, и где завтра должна была начаться конференция, возвышался на левом берегу реки Святого Лаврентия. Окна номера Максима вместе с балконом как раз выходили на реку.

— В багрец и в золото одетые леса, — раздался рядом мелодичный женский голос.

Максим повернул голову.

Молодая красивая женщина на соседнем балконе, облачённая в изысканный серый шерстяной жакет и такую же юбку, курила сигарету, заправленную в длинный мундштук.

На Максима она не смотрела, и он видел только её точёный изысканный профиль, обрамлённый густыми и кудрявыми от природы каштановыми волосами.

— Хоть похоже на Россию, только всё же не Россия, — ответил он словами из старой бардовской песни.

— Это не Пушкин, — сказала она.

— Вы настолько хорошо знаете Пушкина?

— Стиль совсем не его. И потом, в каком стихотворении, по-вашему, он мог такое сказать? Пушкин не выезжал за пределы Российской империи.

— У Пушкина было богатое воображение, — не сдавался Максим. — Он мог представить и описать всё, что угодно, и достоверность от этого ничуть бы не пострадала.

— Например? — осведомилась незнакомка.

— Минуту, — сказал Максим и позвал КИРа:

— КИР, напомни мне стихотворение Пушкина, там ещё что-то про испанку молодую и балкон.