По прозвищу Святой. Книга шестая (СИ), стр. 25

Немцы потеряли в этом налёте девять бомбардировщиков (один из них был сбит зенитчиками' и пять истребителей.

У нас был сбит только один самолёт, но лётчик выжил, благополучно выпрыгнув с парашютом.

Оставшиеся целыми «юнкерсы» и «мессеры» развернулись и ушли к себе. Несколько бомб, попавших на территорию аэродрома, практически не нанесли вреда. Остальные и вовсе упали в чистом поле.

Атака на аэродром была успешно отбита.

Чистая победа.

Больше всех переживал о случившемся сержант Матюхин. Тот самый, который сломал палец, и чьим самолётом воспользовался Максим.

После боя он нашёл Максима, чтобы извиниться за случившееся. Видимо, сержанту уже рассказали, кто сел в его самолёт и сбил троих немцев. Теперь сержант явно опасался оргвыводов. Потому что одно дело получить взыскание от командира эскадрильи, полка или даже дивизии и совсем другое, если этим случаем заинтересуется целый старший майор государственной безопасности. Который, к тому же, и сам оказался летчиком. Да ещё каким! Как бы в саботажники не записали. Нет, лучше объясниться.

Все эти мысли Максим легко прочитал на круглом юном лице сержанта.

— Как получилось-то? — спросил участливо.

— Сам не знаю, товарищ старший майор государственной безопасности, — виновато ответил сержант. Палец уже был в гипсе, рука перебинтована и на перевязи. — Бежал к самолёту, кочку не заметил, упал…

— Очнулся, гипс, — закончил Максим.

— Что? Нет, сознания я не терял.

— Не обращай внимания, это я так, вспомнил кое-что. Не переживай, сержант, у меня к тебе претензий нет. Учись падать, пригодится.

— А… как? — спросил Матюхин.

Разговаривали они в штабном коридоре, где были чисто мытые дощатые полы.

— Смотри, — огляделся Максим. — Показываю один раз, потом сам будешь тренироваться.

Он прыгнул, подставил ладонь, перекатился через плечо и снова оказался на ногах. — Понял? Падаешь, перекатываешься. Очень просто.

— Здорово. Я… я попробую, товарищ старший майор государственной безопасности, — сказал Матюхин.

— Только не сейчас. Дождись, когда палец страстётся. И не сломай себе, что-нибудь. Помни, если лётчик ходит, он уже спортсмен.

— А как же… — захлопал глазами сержант.

— Шучу, расслабься, — Максиму уже надоел этот разговор. — Побольше собранности и внимания, сержант, и всё будет хорошо. Свободен.

Сержант неуклюже отдал честь повреждённой рукой, развернулся и ушёл. Максим вздохнул, покачал головой и направился в кабинет Коробкова.

Комдив уже был у себя и в отличном настроении.

Ещё бы! Не каждый раз удаётся столь удачно отбить налёт на аэродром, а Коробков к тому же лично завалил один «мессер», чему радовался, как мальчишка.

— Садись уже, — приглашающее махнул рукой подполковник.

Максим сел и взял стакан.

— Давай, за сбитые, — предложил Коробков. — Пусть они дохнут, а мы живём.

— Давай, — согласился Максим.

Выпили, закусили.

— Мне докладывали, ты троих сбил? — спросил комдив.

— Двоих. Один повредил. По крайней мере, я не видел, как он упал.

— Пехота внизу видела. Уже позвонили, доложили. Упал, взорвался, экипаж погиб. Так что троих. Сколько у тебя всего теперь?

— Можно посчитать, — сказал Максим. — Было двенадцать в воздушных боях плюс два с земли из винтовки. Всего, значит, четырнадцать. Теперь ещё три — семнадцать. И двадцать один «юнкерс» на немецком аэродроме в составе диверсионно-разведывательной группы. Итого, получается тридцать восемь.

— Ого! — воскликнул Коробков. — Это на третьего Героя тянет.

— Паш, я тебя попрошу. Давай сделаем так, что этого вылета не было, а три моих сбитых запишем насчёт группы. Можно?

— Всё можно, если осторожно, сам знаешь. Только не понимаю, зачем? Опасаешься чего-то?

— Не хочу лишних разговоров. Помнишь, что я тебе говорил? Я теперь не лётчик-истребитель младший лейтенант Николай Свят, а старший майор государственной безопасности Максим Седых, который не имеет права рисковать собой. Только учти. Хочешь всё узнать — нужно подписать бумагу о неразглашении. Это пока ещё государственная тайна.

— Пока ещё?

— Слухами земля полнится, сам понимаешь, и на каждый роток не накинуть платок. Но тем не менее. Будешь подписывать?

— Буду, — сказал Коротков. — Одной тайной больше, одной меньше…

Максим достал из офицерского планшета заранее отпечатанный бланк, передал Короткову.

— Вот здесь впиши своё звание, должность фамилию и инициалы. Внизу — дата и подпись. Ну и прочитай, что подписываешь.

— Так, — Коротков пробежал документ глазами. — Я, такой-то такой-то, обязуюсь хранить государственную тайну, касающуюся старшего майора государственной безопасности товарища Седых Максима Алексеевича… Ого.

— Ага, — подтвердил Максим.

Комдив ещё раз, уже медленнее, прочитал текст, взял ручку, подписал, отдал бумагу Максиму.

— Вот теперь слушай, — сказал тот.

Не торопясь, но и не погружаясь в ненужные подробности, Максим рассказал бывшему командиру и старому боевому товарищу свою историю.

Про то, как испытывая космический корабль, способный мгновенно преодолевать десятки и сотни миллионов километров пустоты, неведомым образом оказался в августе сорок первого года на территории оккупированной Украины.

Как взял себе имя и документы умершего на его руках лётчика-истребителя Николая Свята.

Как нашёл партизан и начал бить немцев и мельниковцев.

— Дальше ты знаешь. Оказался в плену, угнал Ю-52, посадил на твоём аэродроме, так мы и познакомились.

— Похоже на сказку, — признался Коробков, разливая по стаканам коньяк. — Если бы не знал тебя, решил, что это розыгрыш. Правда, непонятно, с какой целью, но — розыгрыш.

— Всё чистая правда, Паша, — уверил его Максим. — Уже многие об этом знают. И, как видишь, я до сих пор не в психиатрической лечебнице.

— Например, кто?

— Например, товарищ Сталин. Товарищ Берия. Товарищи Жуков, Будённый, Ворошилов, Молотов. Хватит? Могу назвать ещё два-три десятка имён, включая президента США Франклина Делано Рузвельта, премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля и даже рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера и Гитлера. С последним, правда, лично не удосужился познакомиться. Пока. Но он обо мне знает.

— Однако, — крякнул Коробков и помотал головой. — Нет, такое дело надо точно запить.

— Запьём, — сказал Максим. — Но сначала — за победу.

— Пусть враги сдохнут, а мы будем жить, — поддержал Коробков.

Чокнулись, выпили.

— Постой, — вдруг осенило Коробкова. — Так эти все новые танки, о которых я слышал, какие-то лёгкие и непробиваемые бронежилеты у пехоты, гранатомёты и прочее — это всё ты? Знания из будущего?

— Ага, — подтвердил Максим. — И новые Ла-7 тоже. Кстати, как тебе машина? По-моему, отличная.

— По-моему, тоже.

— А будут ещё лучше. Думаю, через годик у нас уже появится реактивная авиация. Не массово, но первые машины вступят в бой.

— Реактивная… — зачарованно повторил Коробков. — Ты это серьёзно?

— Абсолютно. Первые турбореактивные двигатели уже изготовлены и проходят испытания. Как тебе машина, которая будет развивать до девятисот десяти километров в час на высоте четыре с половиной тысячи метров и более восьмисот километров в час у земли? Потолок тринадцать тысяч метров. Взлётная масса — пять тонн. Дальность — восемьсот километров на высоте десять тысяч метров. Три пушки — две 23-миллиметровые на крыльях и одна 37-миллиметровая на носу [1].

— Ох, ё, — сказал Коробков. — Звучит как научная фантастика.

— Никакой фантастики, всё реально. Затем пересядем на сверхзвуковые машины, а там, глядишь, и до первых космических полётов рукой подать, — Максим подмигнул ошеломлённому Коробкову и поднял стакан. — Давай, чтобы нам дожить до всего этого.

— Давай, — согласился комдив.

Харьковская наступательная операция началась восьмого августа 1942 года. По своему замыслу она мало отличалась от той, которая случилась в прежней реальности Максима в феврале–марте 1943 года.