По прозвищу Святой. Книга шестая (СИ), стр. 12
Навстречу им в окружении конвойных пошёл Яков Джугашвили.
Они встретились на мосту.
Яков прошёл дальше, тут же был окружён своими и уведён.
То же самое произошло с Клейстом и Зикстом.
Группа советских солдат с Яковом посередине приближалась.
Максим, Судоплатов и Ян не уходили с опушки, дожидаясь их.
Максим снова поднял бинокль к глазам. Увидел Мюллера, который точно так же стоял за мостом с биноклем у глаз. Рядом — группа военных.
Максим поднял руку.
Мюллер поднял руку в ответ.
Вижу, мол.
Казалось бы, всё в порядке, но что-то не давало Максиму покоя.
Неужто группенфюрер СС так просто отступился?
Даже не так. Он-то, может быть, и сдержал слово. Но нет ли кого-то, кто подстраховывает Мюллера? Негласно. Тот же Вильгельм Крихбаум. Он вполне мог получить тайное распоряжение от Гиммлера на «подстраховку». Не тот человек Гиммлер, чтобы не подстраховаться в столь важном деле…
— Вижу третьего снайпера, — доложил КИР. — Расстояние — восемьсот тридцать четыре метра.
— Картинку мне, — сказал Максим.
Перед глазами возникло изображение, переданное микродроном-разведчиком.
Снайпер, похожий на клубок веток и листьев, с обмотанным какими-то мохнатыми зелёными тряпками «маузером». Засел почти на самой верхушке мощной раскидистой липы.
А, чёрт, как чувствовал.
— Ваня, — позвал Максим, делая вид, что продолжает смотреть в бинокль.
— Здесь, — негромко ответил с дерева якут.
— Восемьсот тридцать четыре метра от нас на час дня. Раскидистая старая липа. Почти на самой вершине.
Секунда, другая.
Солдаты и Яков были уже совсем близко.
— Вижу гада, — сообщил Николаев.
— Как только я скомандую «ложись», сними его.
— Есть.
Шесть метров до Якова.
— Товарищи, — радостно улыбнулся Джугашвили, приближаясь. — Товарищи, как я рад…
— Максимальное увеличение, — скомандовал Максим КИРу.
На картинке перед его глазами немецкий снайпер уже почти выбрал свободный ход спускового крючка.
— Ложись! — заорал Максим и рванул к Якову, на ходу переходя в сверхрежим.
Немецкий снайпер выстрелил.
Павел Судоплатов и Ян Кос упали, как подкошенные.
Максим проскочил мимо солдат охраны, как мимо стоячих, и одним движением свалил Якова Джугашвили на землю.
Свистнула над головой немецкая пуля и с глухим звуком вошла в ствол дерева.
Откуда-то сверхущёлкнул выстрел — это сделал ответный ход снайпер-якут Иван Николаев.
Остроконечная пуля, выпущенная из винтовки Мосина, преодолела восемьсот тридцать четыре метра меньше, чем за секунду и вошла точно в лоб немецкому снайперу.
Немец, похожий на проросший ветками и листьями мешок, ломая ветви, полетел на землю.
— Отличный выстрел, Ваня! — Максим подхватил Якова и потащил его под защиту деревьев.
Четвёртого снайпера не было.
По дороге подхватил тангету.
— Генрих, мы жедоговаривались. Приём.
— Клянусь, это не я, — ответил Мюллер. — Буду разбираться. Приём.
— Ага. И все виновные будут наказаны? Приём.
Мюллер молчал.
— Вот то-то. Ладно, теперь ты знаешь, что эта выходка дорого вам обойдётся. Очень дорого. Пока, Генрих. Я бы посоветовал тебе себя беречь, но не думаю, что это поможет. Ни тебе, ни всем остальным.
— Подожди, Макс…
Максим оборвал связь и скомандовал радисту:
— Уходим.
Через двадцать минут Яков Джугашвили — в блиндаже Алфёрова и относительной безопасности.
— До сих пор не верю, — Яков слегка растерянно улыбался, держа двумя руками алюминиевую кружку со сладким горячим чаем и прихлёбывая из неё. — Как вам это удалось?
— Ну как, — улыбнулся Судоплатов. — Всего лишь обменяли одного старшего лейтенанта Красной Армии на двух немецких генералов. Как по мне, обмен в нашу пользу. Даже, несмотря на провокацию со стороны немцев.
— Фашистам нет веры, — сказал Яков. — Ни в чём. Убедился в этом за время плена.
— Ваш отец очень переживал за вас, — сказал Максим. — Надо позвонить в Москву и сообщить, что всё хорошо. Товарищ Алфёров, мы можем от вас это сделать?
— Ваня, — обратился Алфёров к телефонисту. — Сообрази нам связь с Москвой.
— Сделаем, товарищ генерал! — бодро ответил телефонист Ваня и закрутил ручку аппарата.
Через пять минут на другом конце провода сняли нужную трубку.
— Поскрёбышев у аппарата, — услышал Максим.
— Александр Николаевич, это Седых. Звоню с Волховского фронта. Дайте мне товарища Сталина.
Щелчок.
— Сталин слушает. Максим?
— Я, товарищ Сталин. Передаю трубку вашему сыну.
Он протянул трубку Якову.
— Поговорите с отцом.
Яков взял трубку, поднёс к уху.
— Папа? — произнёс он по-грузински. — Это я, Яков. Как ты, папа? Со мной всё хорошо, я у своих…
Максим сделал знак, и все, включая телефониста и сержанта-ординарца, вышли из блиндажа.
Молча покурили.
А когда вернулись, Яков Джугашвили почти закончил разговор. Сидел за столом с телефонной трубкой в руке, улыбался, и его глаза блестели от слёз.
— Вас, — сказал он, протягивая трубку Максиму. — Папа просит вас к телефону.
Максим взял трубку:
— Слушаю вас, товарищ Сталин.
— Спасибо тебе, дорогой, — в голосе Сталина слышалось искреннее тёплое чувство. — Большоеспасибо. Диди мадлоба, как говорят у нас в Грузии. Я этого никогда не забуду.
— Это был мой долг, Иосиф Виссарионович.
— Хорошо, — весело согласился Сталин. — Потом разберёмся, кто кому должен. А пока, как можно быстрее, возвращайся в Москву. Ты мне нужен.
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
— До свиданья.
— До свиданья, Иосиф Виссарионович, — сказал Максим и положил трубку.
Синявинская операция на этот раз началась на полтора месяца раньше.
Седьмого июля тысяча девятьсот сорок второго года, после продолжительной артподготовки и бомбового удара части 55-й армии Ленинградского фронта атаковали позиции 5-й горнострелковой, 121-й стрелковой и 4-й полицейской моторизованной дивизии СС в направлении посёлков Ивановское и Усть-Тосно.
Одновременно в направлении Синявино перешли в наступление войска Волховского фронта.
На следующий день, восьмого июля, силами 70-й и 86-й советских стрелковых дивизий был нанесён удар по немецким позициям в районе Московской Дубровки.
Пятнадцатого июля 6-й и 4-й стрелковые гвардейские корпуса, а также свежие части 2-й ударной армии, сохранённые благодаря своевременному устранению от командования генерала Андрея Власова и командующего Ленинградским фронтом генерал-полковника Михаила Хозина, вышли к Синявино и взяли его.
Ещё через четыре дня, девятнадцатого июля, передовые соединения 24-й гвардейской стрелковой дивизии в составе 6-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-майора Алфёрова окончательно прорвали остатки обороны противника в районе Московской Дубровки и соединились с частями 86-й и 70-й стрелковых дивизий. Блокада Ленинграда была прорвана.
На семь месяцев раньше, чем это произошло в прежней реальности Максима.
Количество сохранённых жизней советских людей посчитать точно было невозможно. КИР оценивал их примерно в полмиллиона. Максим склонен был с ним согласиться.
Максим вернулся в Москву шестого июля вечером и целых двое суток наслаждался отдыхом и общением с семьёй.
Он ночевал, завтракал, обедал и ужинал дома.
Разговаривал с женой, и они занимались любовью в любой удобный и даже не слишком удобный момент.
Никогда Максим не думал, что можно так скучать по семье. По жене и детям. Нет, конечно, он до сих пор скучал по навсегда оставленным родителям и друзьям — там, в будущем.
Но это не шло ни в какое сравнение с тем чувством, которое он испытывал сейчас, когданадолго (а это случалось довольно часто) расставался с семьёй.
В самолёте, когда возвращались в Москву с Волховского фронта, Максим поделился этими мыслями с Яном Косом. Храбрый, умный и никогда не унывающий поляк давно стал ему не просто боевым товарищем, а другом.