Тайная сила разведки Германии, стр. 35

В данном контексте Николаи уже сомневается в полной невиновности Мясоедова, туманно указывая на его «любовь к женщинам», а они, как известно, нередко бывают причастны к шпионажу. К тому же опубликованные материалы по этому делу говорят о том, что Мясоедов все-таки имел связь с разведывательной службой Германии.

В рукописи Николаи, говоря об особенностях работы немецкой разведки против России, приводит нестандартный прием введения противника в заблуждение. Наглядным примером такой операции служит продажа в 1908 г. русской разведке «Записки о распределении германских вооруженных сил в случае войны». Документ этот по форме и стилю, с подлинными подписями начальника Генштаба Мольтке и кайзера Вильгельма, был подготовлен столь убедительно, что в российском Генеральном штабе его оценили как не вызывающий никаких сомнений, заплатив за эту «липу» большие деньги. Прием дезинформации немцы весьма ловко использовали и во время воины путем распространения ложных сведений в прессе, письмах, листовках, через агентов-двойников. «В войне секретно все или ничего. То, что в мирное время сохраняется как “военная тайна” (стратегическое сосредоточение и развертывание армий, новое вооружение и военные средства), становится видным для всех во время войны. Длящаяся месяцами подготовка больших военных операций, перевозка войске одного фронта на другой через промежуточную страну Германию и т. д. нельзя было удержать “в секрете”. Войну нельзя вести, “выключив общественное мнение”. В этих вещах остается только введение в заблуждение. Поимка шпионов — это только средство к тому, чтобы узнать, что противник знает или что он хочет знать. Выяснить это необходимо в первую очередь для введения в заблуждение противника, и это является в каждом отдельном случае делом разведслужбы. Затем нужно было тщательно взвесить с оперативным отделом вопрос о том, что должно быть передано врагу. Результаты удачного введения в заблуждение могут также стать опасными, что имело место в двух случаях во время Первой мировой войны. Разведка, таким образом, должна наблюдать и за результатами, с тем чтобы их можно было усилить, ослабить или устранить. Все это в целом равно результатам шахматной игры. Такая операция должна проводиться строго под руководством шефа отдела III Б и специального офицера штаба, обладающего определенным опытом». Словом, Николаи лично участвовал в подготовке и проведении оперативных мероприятий по дезинформации противника.

Деятельность немецкой разведки в России существенно затрудняла сложная оперативная обстановка, к особенностям которой Николаи относит: жесткий контрразведывательный режим, строгий контроль за пребыванием иностранцев, сильное чувство национального самосознания населения. «Благодаря тому, что военные и гражданские власти, вся полиция и русские представительства за границей участвовали в поддержке собственной разведки, у них вошла в плоть и кровь внимательность ко всякому признаку осведомительной деятельности Германии в России, — отмечается в книге “Тайные силы”. — Вследствие этого оказывалось почти невозможным послать в Россию немцев с осведомительными заданиями. Военные дела были покрыты густым покровом тайны. Достоверные сведения могли давать лишь весьма способные и сведущие наблюдатели. Иностранцы были в России на виду. Они бывали там в небольшом количестве и почти исключительно с деловыми целями». К тому же «русский офицерский корпус и чиновничество проявляли сильное национальное сознание, так что при всех завязанных сношениях дело лишь очень редко доходило до действительных услуг германской разведке; по больше же части имелись лишь попытки надуть ее».

Тем не менее немцам удавалось преодолевать эти трудности путем выявления из числа многонационального российского народа контингента лиц, способных пойти на оказание услуг разведывательной службе Николаи: «Среди преобладавшего в русской пограничной полосе еврейского населения можно было без труда найти многочисленные элементы, готовые выполнять шпионские поручения и служить посредниками в сношениях с занимавшими высокие посты чиновниками и офицерами. Еврейский торговец и ростовщик и без того играл в этих кругах роковую роль. К этому присоединялось отрицательное влияние обширного русского шпионажа, вследствие которого он вошел в плоть и кровь как пограничного населения, так и чиновников и офицеров». И далее об особенностях таких элементов: «Еврей как шпион в России не был знаком с военным делом и не мог поэтому работать самостоятельно. А как посредника его часто обманным путем лишали заработка те русские, к которым он подходил для целей государственной измены. По большей части он обращался к таким лицам, которые ему уже были известны по своему легкомыслию и веселому образу жизни и которые от него зависели. Но они часто, однако, отделывались и от своих старых долгов, угрожая искусителю выдачей властям, так как над всеми заинтересованными в эксплуатации разведки витала внимательная полиция и каждому предателю грозили драконовские законы против шпионажа… В проти-воположностьэтомубылоустановлено, что немцы, завербованные русской разведкой, работали даже в качестве государственных изменников добросовестно и дельно, были скромны в своих претензиях. При этом их держали в строгом повиновении угрозами выдачи германским властям, если будут недобросовестны, непокорны или нескромны, и делали их таким образом вполне покладистыми».

На допросе в Москве Николаи не смог назвать конкретных фамилий агентов, объясняя, что они значились под номерами, поэтому имена их не помнит. К тому же ему как начальнику разведки «вовсе не нужно было знать», поскольку они не представляли большой ценности. «Я должен был указать агентов, которые до и во время мировой войны работали в России в пользу Германии. Таких агентов я не знал, и мне неизвестны какие-либо имена. Связей, имеющих какую-либо ценность, у нас в России не было, — заявляет он. — Германским органам разведывательной службы запрещался переход границы, и они были вынуждены в русских пограничных районах поддерживать контакты с помощью посредников. Это были главным образом мелкие дельцы и контрабандисты. Если появлялась надежда на более высокую связь, то избавиться от этих посредников все равно не представлялось возможным, ибо они не хотели лишаться заработка. Поэтому на основании их данных об именах и положении источников или других посредников, если с таковыми налаживалась связь, не стоило придавать большого значения получаемым сведениям, поскольку чаще всего они оказывались недостоверными. С самого начала моей деятельности в разведывательной службе я не знал никаких имен. Утверждаю, что до 1910 г. в России не удалось заиметь связей, которые что-нибудь значили для германской разведки».

Правда, в рукописи Николаи все-таки называет фамилии двух агентов: «Смутно припоминаю я двух человек. Один из них — купец Браунштейн из Кальварии, занимавшийся этим спокойно и уверенно, как будто это было вполне законно. Человек вполне надежный, имел благодаря этому успех в работе. Второй по фамилии Боувайн являлся представителем пароходной компании “Гамбург — Америка” в Эйдкунене. Он имел разъездных агентов, склонявших пришедших в отчаяние русских крестьян для переселения в Америку, обеспечивая таким образом груз для судов. Он представлял этих крестьян в распоряжение разведки, чтобы они попутно занимались получением сведений военного характера в вышеупомянутых районах. Такого рода “чистое” дело оставило след в моей памяти. Впрочем, такие вещи забываются охотно».

Отвечая на сомнения в том, что он «со шпионами не работал» и не занимался вербовкой, в рукописи отреагировал следующим образом: «Точно так же несправедливо сделанное мне возражение, что видно я был плохим руководителем разведки, если не проявлял заботу о вербовке как можно более видных агентов (наличие таковых я отрицал). В военной разведке (Кёнигсберг 1906–1910 гг.) это не входило в мою задачу, и только за полтора года до войны, когда я стал начальником отдела III Б, я понял и почувствовал этот недостаток. Конечно, в попытках пополнить этот пробел недостатка не было. В то время среди высших кругов России без сомнения точно так же не было недостатка в симпатии к Германии, как и к западным державам, или в Германии к России, или в Англии и даже во Франции к Германии. Но от симпатии до готовности к измене родине еще далеко, тем более когда надвигающаяся война будит и укрепляет национальное сознание во всех странах и во всех слоях общества. Во всяком случае мне не известно ни в России, ни еще где-либо, а также ни в Германии ни одного случая, опровергающего высказанное мною утверждение. На это не пошли ни в мирное, ни во время войны даже те враждебно настроенные лица, которые имелись в России в достаточном количестве и причины для недовольства у которых были наиболее обоснованные. Поэтому было бы ошибкой в качестве причины указывать на недостаток средств у германского Генерального штаба. Если бы средства даже и были большие, это бы ничего не изменило. Это привело бы только к потере чувства возможного и к разочарованиям. Я всегда трезво смотрел на вещи и не предавался иллюзиям. Я всегда базировался на существующем и возможном и там старался добиться наибольшего успеха. А в разведке это есть не только добывание секретов, но и констатация действительного положения вещей».