Кицхен вступает в бой (СИ), стр. 81
Глава 39
Глава 39 Где жертвоприношение всё ещё идёт не по плану
На её счастье — мимо проходила группа вампиров вегетарианцев.
Радости бывают разные.
Каждое слово жреца причиняло боль. Она рождалась в пустой глазнице, чтобы отдаваться внутрь черепа живым огнем. И Валисию приходилось сдерживаться изо всех сил. Но стон всё равно вырвался.
Впрочем, он был не слышен в грохоте барабанов.
Странно, однако, что стон не слышен, ничего-то не слышно, кроме этих барабанов и голоса Тах-Акоя. Голос этот вовсе будто внутри головы раздается. Жрец стоит прямо перед Валисием и смотрит в глаза. И собственные его нечеловечески желты. И черты лица, кажется, тоже изменились, вытянулись, сделавшись тоньше, уродливей.
— И взмолятся дети. Скажут они, что принесли мы тебе дары. Возьми их. Вот рабы сильные и покорные, вот золото и серебро, вот камни драгоценные, ковры, шелка и бархат…
Валисий оскалился. Рука сама скользнула на меч. Пальцы стиснули рукоять так, что, казалось, железо сделалось мягким.
— Но разве можно откупиться от хозяина железа златом? От того, кто сам собирает кровь сильных, кровью слабых? Нет, одна цена быть должна… и сейчас я спрошу, кто готов заплатить её?
Тах-Акой наклонился. И в этот момент голову пронзила такая боль, что Валисий едва устоял на ногах. Глазница полыхала. И пламя, от неё исходившее, распространялось по телу, выжигая предательскую слабость, а с ней и желание склонить голову.
Сделать шаг.
Протянуть руку… рука сжимала клинок. И пауза затягивалась.
— Молчите… — Тах-Акой поднял руки и широкие рукава его одеяния скатились к плечам. И все увидели бледную кожу, разрисованную шрамами и узорами. — Что ж… пусть не нашлось никого, кто был бы достаточно смел, дар сегодня велик. И может, откликнется отец на него…
Он повернулся к коню.
— Сей зверь дивной красоты и великой силы был пойман Валисий-ханом и поднесён в дар Табирию, в знак дружбы и почтения, которое младший испытывает к старшему.
Стало легче.
Настолько, что Валисий смог пошевелить головой. И повернуть влево. Вправо… и вниз, потому что увиденное пробудило в душе ярость. Особое богослужение? Особей некуда… люди застыли, как каменные статуи войска Великого Хана.
Статуи, правда, были созданы резчиками, дабы увековечить подвиг каждого воина. И чтобы было, кому сопроводить Великого Хана в загробный мир, чтобы и там, в неведомых землях, не остался он один.
А эти… эти статуи сделали из живых.
Сердца их бились, но и только.
А вот лица, взгляды… все были устремлены на Тах-Акоя, который подошёл к жеребцу. И тот, задумчиво жевавший цепь, выплюнул её, уставившись на жреца красным глазом.
— Вот только как удалось Валисию поймать зверя, которого и особое железо удерживает с трудом?
— Я старался, — буркнул Валисий, поправив глаз в глазнице. Прикосновение к стеклу уняло боль. И не только. Он ощутил ответное тепло, мягкое, успокаивающее.
И придающее силы.
Будто та, которая сделала этот дар, встала вдруг за спиной. И Валисию пришлось сделать усилие над собой, чтобы не обернуться, до того явным было ощущение присутствия.
И прикосновения.
И сердце застучало быстрее, отзываясь. А дурной морок спал.
— Уж не вручил ли этого зверя тот, кто создал его? Такого… — жрец протянул руку, но не настолько близко, чтобы конь смог ухватить. — Совершенного, что человеку обычному тяжело удержаться, чтобы не сесть верхом… впрочем, Валисий вот как-то сумел… удержался.
Толпа загудела.
Зашевелилась. И теперь люди посмотрели не на жреца, а на Валисия. И зря он надеялся, что сумеет сказать слово. Не сумеет. Точнее, говорить можно много. Не услышат. Сейчас они слышали лишь того, кто притворялся человеком.
— Я разумный человек, — сказал Валисий только потому, что представление требовало хоть каких-то слов. — И не лезу на любую встреченную по дороге лошадь, как бы красива она ни была. В конце концов, есть те, кто может проверить, объезжен ли жеребец, выучен ли и чему.
Конь кивнул. Мол, так всё и есть.
— Безусловно… и может, слова мои обидели тебя, друг мой, — Тах-Акой сам шагнул к Валисию. — Но… ты знаешь, чего стоит вера.
— Того, чтобы её доказали?
— Именно.
— И как?
— Принеси жертву, — Тах-Акой сунул руку в широкие складки одеяния и вытащил меч в потемневших деревянных ножнах, который и протянул Валисию. — Как было когда-то заведено. Воин сам возлагает дары к ногам божества. Если, конечно, не дрогнет твоя рука…
— Не дрогнет.
— Тогда бери…
— Это…
— Этот клинок был выкован Айлуром из каменной кости небесного зверя и закален в крови нашего отца и пламени злой подземной горы…
— Ценность.
— Великая… и удержать его способна лишь рука истинного воина, сердце которого верно заветам отца, а кровь жива и готова гореть пламенем битвы, — сказано было с насмешкой. — Есть ли в тебе хоть капля живого огня?
А ведь и вправду, сам Тах-Акой держал клинок через ткань своего одеяния. И осторожно.
— А если нет?
— Тогда отец покарает наглеца, дерзнувшего протянуть руки к его оружию…
И улыбка эта. Издевательская.
— И все увидят…
Валисий хмыкнул. Все увидят? Они давно уже видели лишь то, что показывала эта тварь. Но… пускай. Он протянул руки и на них, кажется, с огромным облегчением, упал короткий меч.
Валисий перехватил клинок.
И удивился тому, что рукоять отозвалась жаром. Не злым, скорее было ощущение, что ладонь окутало тепло от костра. И собственный дар потянулся навстречу.
— Меч Айлура да нанесёт удар… — Тах-Акой осклабился и зубы его, белые, показались вдруг острыми.
— Нанесёт, — согласился Валисий, направив пробудившуюся силу в камень. И тот пил, жадно, силясь утолить давний, многовековой голод. Он потянул за рукоять, и меч с радостью покинул ножны. — Только… в давние времена, когда я был моложе, а небеса выше и земля мягче, когда камни казались периной, а воздух мог напитать досыта… тогда я впервые заглянул под сень храма Айлура.
Он сделал шаг к коню, который чуть наклонил голову и потянулся. Цепь напряглась и столб, кажется, слегка накренился.
Хороший столб.
Железный. Толстый.
Показалось, должно быть.
— О да, слыхал я, что в старые времена, как водится, и девы прекрасней, и вино крепче… — правда, теперь голос жреца изменился, сделался суше. Строже.
Настороженней?
— И кровь краснее, — Валисий сделал второй шаг и поднял руки, чтобы конь их видел. Клинок дышал. Он ощущал это дыхание, и кажется, не только он, если взгляд Тах-Акоя был теперь прикован к этому черному клинку. — Да… и тогда воины, если случалось им заглянуть в храм да поклониться тому, кто велик и славен, дарили эту кровь щедро…
Ладонь коснулась кромки.
— Времена меняются, — сказал Тах-Акой. — К чему проливать кровь воинов, малые капли, когда можно…
— Времена меняются, — Валисий медленно провел ладонью по клинку, или клинком по ладони. И кровь потекла тёмной нитью, впрочем, лишь затем, чтобы впитаться в камень. — Но я остался прежним. И потому… первый дар — дар моей крови, отданной добровольно во славу Айлура Истинного, да будет крепки руки его…
По камню клинка побежали всполохи.
Чтоб…
— Ему вручаю я жизнь свою… и кровь… и силу… и себя, — голос вдруг загрохотал, и внутри появилось ощущение… жара? Будто клинок, впитав его силу, теперь спешил отдать её. И эта сила зажигала кровь. И пламя кипело, чтобы…
— Хватит! — окрик жреца отвлёк. — Что ты творишь, с-смертный⁈
И слово это он выплюнул.
— Верни…
— Нет, — Валисий крутанул меч и понял, что не в его силах расстаться с ним. — Ты сам вручил мне его, Тах-Акой…
И кажется, сейчас очень сильно о том жалел.
Что ж, все совершают ошибки. И демоны — не исключение.
— Вер-р-рни…
Слово пророкотал не человек — сами горы. И дымы, растекавшиеся из курительниц, на долю мгновенья застыли, а потом сгустились, превращаясь в змей.