Кицхен вступает в бой (СИ), стр. 78
Взгляд скользнул по долине…
Шатры.
И снова шатры.
Словно россыпь крупных жемчужин. Частью старые, облезлые, а другие, наоборот, даже издали сверкают. Вот тот, в центре, похоже, самый главный. В смысле, принадлежит самому главному, потому как и большой, и стяги какие-то торчат, и охрана перед входом имеется, причём с полдюжины воинов в полных доспехах. Точно хан или кто-то вроде. Прочие-то шатры в стороночки ушли, стоят кучками, одни теснее, другие пореже, но явно видно, кто тут с кем дружит. А вот перед главным шатром что-то, кажется, затевалось. Во всяком случае место там расчистили.
И оцепление появилось… ого, если я правильно помню, вот те гиганты в доспехах — боевые големы. Вышли из шатра и встали по обе стороны входа.
А следом, уже не из шатра, а откуда-то сзади, появились типы в длинных облачениях…
И вообще суета началась, однако. Вон, костры разложили. Перед ними усадили людишек, явно не воинов — полуголые, размалеванные чем-то — издали не понять чем — но с барабанами. И судя по тому, что голос их долетает и до нас, стучат они старательно.
Потом что-то мели, меняли.
Сыпали из мешков песок зачем-то, старательно выравнивая. А в центр круга поставили столбов. Принесли и в камень вогнали. Причём сделал это маг и неслабый…
Вот что-то не нравится мне это сооружение. Прям издали чувствую, что не нравится.
Тем временем меж столбами встал мужик, из тех, что в длинном наряде, но этот не в красном, а в черном с красными пятнами. Он огляделся и руки вскинул.
Силу я не ощутила, зато увидела, как на земле, прямо на песке, который проседал вслед за камнем, проступают знаки. Они выплывали из скалы один за другим, складываясь в такой вот смутно знакомый рисунок. Правда, порыв ветра спешно стирал его, и наверняка, происходило это не случайно, но… я узнала.
Прикрыла глаза рукой в слабой попытке защититься от солнечного света, проморгалась и слезу смахнула, потому как солнце тут злое. Снова посмотрела. Мужик ушел, а ветер разровнял песочек, только маловато его оказалось, то тут, то там проглядывали знаки.
Да чтоб вас…
И повернувшись к зимнику, который снова к стене прилепился и глядел на меня выжидательно, мол, идём или как? — я сказала:
— Они там что, демона вызвать планируют? Серьезно?
Твою же ж…
А в следующий миг я выругалась уже от души.
В круг вступила ещё пара големов, облачённых в броню. В руках они держали цепи, а цепи шли к ошейнику, который нацепили на Скотину. И даже издали, что цепи, что ошейник выглядели солидными.
— Допрыгался, чтоб тебя! — сказала я, приподнимаясь.
Цепи накинули на столбы, потянули, заставив Скотину встать аккурат между ними. И по центру свежесотворённой пентаграммы. Он, к слову, и не сопротивлялся. Подошёл, зубами цепь поправил, а потом к столбу прислонился, заставив тот слегка накрениться.
Вот же… з-зараза!
Играет.
А я прям всем организмом чую, что эта игра может боком выйти. И выйдет!
— Что ж, — я поднялась и поглядела на зимника. — План такой…
Взгляд мой метнулся от фургонов к шатрам, от шатров к лошадям… чтоб. Зимника жаль, но Скотина мне дороже. И вообще…
Я наклонилась, заглянула в блеклые глаза и задала провокационный вопрос:
— Кушать хочешь?
— Рад, что ты, Валисий, нашёл время почтить богослужение, — жрец первым поклонился и поднял сложенные лодочкой ладони. В ладонях умещалась крохотная чаша с драгоценной смесью из смолы и алой краски. Валисий аккуратно зачерпнул смесь и провел линию надо лбом.
— Разве мог я отказать?
— Ваш друг…
— Эвилий мне не друг.
— Мне казалось, вы близки.
Валисий пожал плечами и спокойно ответил:
— Мы несколько дней как познакомились. Он славный воин. Но молод. Порывист. И сердит.
— Обижен? — Тах-Акой позволил себе снисходительную улыбку.
— Не без того. Подозрения ранят.
— Значит, он ушел?
— Из моего шатра — да.
— И куда направился?
— Откуда мне знать, многоуважаемый Тах-Акой? — Валисий поднес пальцы к лицу. Запах от смолы исходил сладковатый, терпкий и совершенно незнакомый. — Разве я следил за ним? Он волен идти туда, куда пожелает. Или не так?
— Волен, — жрец коснулся лба Валисия и стеклянный глаз кольнул иглой. — Что ж… и вправду, порой молодость чересчур чувствительна. Но я рад, что ты, Валисий, показываешь пример мудрости и понимания. Ситуация непроста и раскол — это то, что погубит всех…
Боль поселилась в глазнице, будто туда, за стекло, плеснули кипящим маслом. И захотелось выдрать треклятую игрушку, выкинуть.
Валисий поклонился, медленно, со всем возможным почтением. И выдохнул. А разогнувшись, произнёс:
— Да, Тах-Акой, единство нам необходимо. Единство и сила, которая поможет разрушить стены древней твердыни, ибо иначе и единства надолго не хватит.
На жреце были парадные одеяния. Черный шелк, расписанный алыми узорами, оживал, переливался, и казалось, что это струи крови стекают по ткани.
— Ты не веришь в людей?
— Скорее я их знаю достаточно, чтобы понимать, где лежит предел веры. Они слушают вас и нашего дорогого друга Табирия, да продлят боги его дни и пошлют ему благоденствие. Они принимают его дары с благодарностью, и встанут под его знамена, если…
Боль отступала, хотя не уходила, свернулась в глазнице огненным змеем, то и дело покусывая. Но и хорошо. боль помогала сосредоточиться.
— Если?
— Если под этими знаменами будут стоять не только они.
— Ты говоришь весьма… образно, — уголки губ жреца чуть дрогнули.
— Что ж, могу и прямо. Табирий обещал войско, но я не вижу его здесь. И не только я. Не надо думать, что прочие понимают меньше моего. Нет ни лошадей, ни обозов с припасами, ни копейщиков, ни лучников. Нет подвод с огнебоями и зарядами. Нет алхимиков, нет костров и котлов, в которых кипит злое зелье… нет големов.
— Големы есть.
— Пара? Для штурма крепости этого не хватит. Химеры охраняют Табирия, что верно, ибо сердце должно быть защищено, но… пока люди пьют вино, они готовы не замечать тех мелочей, о которых я вам поведал. Но когда зазвучит рог, призывающий их к битве, они оглянутся и поймут, что биться предстоит им одним. А это… это не вдохновит.
— То есть ты сомневаешься?
— Сомнения — удел разумных…
— Иногда вера сильнее разума.
— Я воин, — Валисий развел руками. — Я привык полагаться на те силы, которые вижу. А их недостаточно для штурма крепости.
— Что ж, — жрец качнул ладони и по смоле побежали искры. — Думаю, то, что ты… не только ты, но вы все увидите сегодня, изменит ваше представление… о вере в том числе.
И сделал шаг назад.
— Надеюсь, только, ты, Валисий Упрямый, останешься… и что я ничем не обидел тебя так, как твоего знакомого.
— Я не обидчивый. И да, останусь. Самому интересно, что будет…
Барабаны. Теперь они звучали рваным нервным ритмом, который то накатывал волной, отзываясь в самом сердце, то отступал. И тогда сердце обрывалось, ухало тревожно и сбивалось, чтобы восстановить биение, подстроить его под голоса.
Место перед шатром Табирия расчистили. Не осталось и следа ни от костра вчерашнего, ни от посиделок. Гладкий камень, белый речной песок, который щедро рассыпали рабы. Одинаково бритоголовые широкоплечие они двигались медленно, слегка раскачиваясь, и этими движениями, тоже одинаковыми, общим сходством друг с другом выдавали себя.
Снова химеры.
И те, что разложили костры по кругу.
И те, что вытянулись оцеплением за спинами барабанщиков. А вот барабанщики уже — люди, как и младшие жрецы в длинных одеяниях всех оттенков красного.
И жрецов, и химер много, но все — не боевые. И песок… зачем тащить в горы песок? Лучше бы зерна привезли или и вправду огненного припаса. Мысли, впрочем, текли неспешно. К Валисию больше никто не подходил, все были заняты делом. И в этой вроде бы суете глаз Валисия подмечал ту слаженность, которая появляется далеко не сразу, но после многих и многих повторений.