Кицхен вступает в бой (СИ), стр. 67
Кровь в трубке уже красная, и камни вспыхивают, чтобы погаснуть, и вспыхнуть снова.
— Мы выкопали какое-то подобие норы, но спасало слабо. Еды нет. А есть вино. Полфляги. Даже не вспомню, в чьей фляге оно было. Но было… и гадостное. А больше ничего нет. Только это вино и трава. И ты сказал, что когда-нибудь позовёшь меня в гости, и расстелешь шерстяной ковер, и усадишь на мягкие подушки, а не на эти валуны. И поднесёшь кубок из чистого серебра.
— З-солота, — сиплый голос заставил Ликия вздрогнуть. — Нет, Ликий-ата, золото… всегда было золото.
— Золото.
В глазах Кирия ещё жила чернота, а где она заканчивалась, там лопались сосуды и расплывались красные пятна. Кровь пошла и из носу, стекая струйкой на щёку.
— Что… со мной? — он говорил тяжело, и не справившись со слюной, закашлялся. С трудом повернув голову на бок, Кирий сплюнул. — Что… дерет. Изнутри. Жжётся.
— Терпи.
— Терплю.
— Что тебе давали жрецы?
— Жрецы… — Кирий наморщил лоб. — Жрецы… я дурак, Ликий-ата… ты бы знал, какой дурак… золото… верно ты сказал, я хотел золото. И чтобы видели, кто я. Не Кирий-приблуда, которого подобрали из милости, а…
— Говорите, — атара-аша встала у головы. Её руки легли на макушку, а растопыренные пальцы сдавили голову с двух сторон. И Кирий зашипел, задергался. Но женщина не разжала рук. Лишь повторила: — Говорите.
— Слушай её.
— Ведьма, — Кирий закашлялся. И кашель заставил его тело содрогнуться. — Тёмная ведьма пришла по мою душу… и тебя заморочила, если ты сидишь.
— Сижу. Так почему ты пошёл к жрецам?
— Потому что… мой шатер был большим и тёплым. Мои жёны носили шелка и золото, и всякий знал, что я щедр. И многие приходили, чтобы посидеть на моих коврах… ты не приходил.
— Ты не звал.
— Не звал… хочешь знать, почему?
— Нет.
— Потому что я тебе всегда завидовал… всегда… и уму, и силе, и способностям… или тому, как люди на тебя смотрят, как говорят о тебе. Ты тоже не имел золота… ты его потратил… на глупости… я думал, что на глупости… но как же злило! Когда я был рядом, видели только тебя. Даже когда я был один, ко мне шли, потому что я знал тебя. И во мне видели твоё продолжение. Женщине скажи, что её сила горяча, как кипящее масло. Но пусть не жалеет. Мне опять больно. Ты бы знал, какое это счастье, когда тебе опять больно!
— Я не знаю.
— Мальчишка тут? Тут. береги его, Ликий-ата… раньше думалось тяжело. Кровавая ярость застит разум, но ты меня учил. И я хорошо учился. Я всегда знал, что если буду стараться, то смогу…
Снова кашель.
И кровь брызжет алыми каплями.
И Фреда, нахмурившись, упирается обеими руками в живот.
— У него…
— Девочка. Целитель. Сильная. Откуда? Ладно… слушай… я приглашал тех, кто видел меня, кто славил меня. Кто говорил красивые слова и брал мое золото полными горстями. А когда оно стало иссякать… я не одумался, нет. Я взял в долг… и ещё… и снова.
— У Храма.
— Да. Они охотно дают. Мы… мы с ними… люди… я приводил им рабов. Ты же знаешь… я приходил к тебе. Звал. Ты отказался. Я думал, ты размяк. И ослабел. И гордился, что не такой. Что теперь-то все увидят, кто и чего стоит… по-настоящему стоит.
Он выдохнул с присвистом.
— Сперва просто… провел охотников… они от храма. Там почти все теперь от храма. На границе. И туда… обратно… мне заплатили. И сказали, что можно заработать больше. Не всех тянуть… женщин. Детей… детей растят… чтобы сделать химеру, надо вырастить. Подготовить…
Вдох.
И выдох. И в теле Кирия что-то клокочет и булькает.
И женщина хмурится, качает головой. И по выражению её лица многое понятно без слов.
— Молчи. Умираю. Пусть так. Сказать хочу. Успеть. Храмы… охота… давно не охота. Охота — много суеты, но мало прибыли. Привести можно двоих-троих. Пятерых от силы. Мало. Они поменяли. Теперь торговля. Есть люди. Тут. Собирают. Женщин. Детей. Много. Ведут. Встречаемся. У границы. Особые места. Тайные. Меняемся. Золото на людей. Люди… они чем-то их опаивают. Зелье. Какое — не знаю. Но они не бегут, не кричат. Покорны, как овцы. И так же тупы. Моя задача — провести по тропам, чтобы никто не напал, не… мне давали пару химер в сопровождение. Я ходил. Сперва мерзко, но золото… треклятое золото… и имя. Обо мне снова заговорили. Как о великом охотнике. Как о том, кто… кто может… кто способен… простишь?
— Прощу.
— А жрецы… предложили больше. Просто охотник — он… он даже не торговец. Страж… надо дальше. Посвящение. Храм. И выпить… я не думал даже. Мне сказали, что почётно… меня свели с людьми… мы сидели и меня славили. Мне говорили… много говорили. Я люблю красивые слова. А тут их было даже больше, чем вина… потом не вино. Айлур…
Он снова замолчал.
— Жжётся… слушай. Поднесли. Кровь Айлура. Я выпил. Тоже жгло. Рвало изнутри. Потом ярость… и мне дали её выплеснуть… убил… не знаю даже, кого… но это было хорошо. Так хорошо. И я запомнил, насколько… а дальше… дальше просто. Служишь и делаешь, что тебе велят, получаешь кровь Айлура. Меняешься. Меньше нужно сна. Еды. Больше силы, выносливости. День бежать и не запыхаться. Коня на плечах — запросто. Но… внутри тоже меняется. И уже не чувствуешь ни вкус еды, ни вкус вина. Не интересны они, как и жены, и дети, и даже золото… только кровь, только смерть чужая…
Он быстро облизал губы и посмотрел на атара-аша.
— Скажи, что я дарю ей своё сердце! Пусть сварит из него зелье от глупости!
Ликий перевёл.
— Скажи, что его сердце некоторое время понадобится и ему самому. А рецепт зелья от глупости, к сожалению, ещё не придумали.
Кирий рассмеялся и грудь его заходила ходуном. Он попытался поднять руки и осел.
— Тварь внутри требует, чтобы я вырвал тебе глотку. Я слышу её голос так ясно… и жажду. Жажда начинает мучить не сразу. Сперва она едва ощутима… как зуд над ухом. Противный, мерзкий. Ночью сильнее. Ты просыпаешься, лежишь, слушаешь, как дышат рядом твои женщины. Но тебе хочется прикоснуться не с лаской, а чтобы пустить им кровь… когда я понял, чем становлюсь, я пришёл к ним. Я просил забрать это. Я встал на колени!
— У него сердце срывается. Потому что он! — Фреда ткнула в Орика. — Много тьмы льёт! А она вредная!
— Демоническая кровь ещё вреднее! — возразил ученик. — Я пытаюсь ограничить…
— У него сердце станет…
— Мальчик… береги мальчика, — рука Кирия дернулась и напряглись узы мышц. И кожа треснула, расползлась гнилой тряпкой. — За ним придут. Кровь… темная кровь в темном месте… сорвет печать… выпустит… что-то выпустит… я должен был… смотреть. Подать знак… и тогда придут. Не помню. Плохо. Мне дали другое зелье. Оно притупляло жажду, но… и разум тоже. Я стал другим. Я стал… зверем стал… я таким зверем, что… передай этой потаскухе… — он выгнулся и завыл. — Я вырву ей глотку! Зубами выгрызу! И буду пить кровь!
Фреда пискнула, а Орик спешно вклинился между ней и столом. И на руках его вспыхнула тьма.
— Спокойно, — атара-аша переложила пальцы на виски. — Это наведённое безумие… хотя оно питается собственной тьмой человека.
Кирий затих от этого прикосновения.
— А разве… разве в обычном человеке есть тьма? — спросила девочка.
— В любом человеке есть тьма, — атара-аша посмотрела на Орика. — У каждого своя. И очень важно уметь её слышать…
— Зачем?
— Чтобы не поддаваться её голосу.
Кирий задергался и захрипел.
— Ой! У него сердце! — Фреда оттолкнула Орика и обе руки положила на грудь. — У него сердце рвется! И горит! Из-за твоей силы!
— Гаси её, но аккуратно, — сказала атара-аша. — А ты, мальчик, не позволяй погасить полностью. Вам нужно притушить костёр, но сохранить его так, чтобы и сердце не сжечь, и это погань выгорела вся…
Она отступила.
— И постарайтесь его не убить. Сдаётся, он рассказал много интересного.
— Много, — вынужден был признать Ликий. — А если останется жив, расскажет ещё больше.
Вот только хочет ли Ликий знать?
Впрочем…
— Госпожа, — он переложил руку, с которой не сходила немота. — Мой старый знакомый сказал, что за Ориком придут. И это может быть опасно…