Кицхен вступает в бой (СИ), стр. 65

— Вы оба сильны и разумны. Остальные — это песок в руках, который можно поднять силой ветра и швырнуть в лицо. Но одно дело поднимать песчаную бурю и другое — пыль придорожную…

Слова.

Много слов. Мало смысла. Нет, общий понятен, но не ясно, для чего они здесь. Впрочем, Валисий не торопил. Если уж начал говорить тот, кто и вправду имеет власть, то стоит послушать. Табирий вот подобрал с блюда горсть вываренных в меду орешков. А ведь он жреца слушает вполуха, сам же глядит на Эвилия.

Презадумчиво весьма… догадался? Или кто-то что-то увидел? Печать? Силу? Или не увидел, но услышал? Людей у Эвилия много. И пусть он верит им, но…

Люди говорят.

Много.

И порой совсем не думают о том, что скрывается за словами. А если рядом окажется тот, кто умеет слушать? И что делать Валисию?..

Нет, он знает, что делать. Он слово дал и не отступит. И при мысли об этом дышать становится легче.

— И проклятый отступник чует скорый конец свой. И вместо того, чтобы уступить место и власть достойному, — жрец указал на Табирия, — он пытается удержать её в руках. Он отослал химер, зная, что Храм не потерпит попрания устоев… он отринул многих достойных сынов, чтобы дать место другим, ничтожным, опираясь на их верность. Ибо нет ничего вернее собаки, которую ты выращиваешь сам… видишь, Эвилий, не один ты умеешь говорить правду.

Щека дёрнулась. Но Эвилий ответил с улыбкой.

— Всё так. Но разве кто иной не поступил бы так же?

— Верно. Власть любит сильную руку. Потому многие согласны с тобой… — жрец встал за спиной. И Валисий напрягся. — Но чем дальше, тем хуже… он призвал шпионов, он разослал их повсюду…

— И ты думаешь, что кто-то из тех, кто делил с тобой хлеб и вино, из их числа? — поинтересовался Эвилий, отставив кубок. — И позвал нас… зачем?

— Чтобы вы заглянули.

— Куда?

— В око Айлура, — жрец отступил. Но взгляд его Валисий чувствовал затылком. — Ибо тот, кто врёт людям, не посмеет соврать отцу своему…

Да как сказать.

Врать, конечно, Валисий не любил. Но порой случалось.

— И мы первые? Или последние? — Эвилий вытер ладонь о штаны.

— Вы те, кто ещё не принёс клятву, — произнёс Табирий устало. — Уж прости, друг Валисий… за тебя поручился твой отец, а я знаю, что нет человека надёжней. И твоему слову верю. И желанию, но… ты сам понимаешь. Мы и вправду здесь как бусины на нити ожерелья. И достаточно одной… опасной, чтобы нить разорвалась. Я не могу рисковать. Ни собой, ни теми, кто доверился мне.

Он развёл руками.

— Понимаю, — Валисий посмотрел на жреца, который встал рядом с ханом.

И химеры придвинулись ближе.

— Не понимаю лишь, чего ты хочешь? Клятвы?

Эвилий не спешил вставать. Спокоен. Хорошо… он быстр и свиреп. И с химерой сладит, как и Валисий со второй. Но и Табирия не стоит сбрасывать со счетов. Он тоже воин.

А вот жрец?

Будет ли сражаться? И как? Только ли сталью?

— Хочу… хочу, чтобы ты, друг мой, заглянул в око Айлура, как дитя смотрит в глаза своего отца, — жрец сцепил пальцы и качнулся.

Вправо.

Влево.

И длинные его одежды качнулись с ним.

— Чтобы выпил кровь его, позволив силе проникнуть в тело…

— Нет, — Валисий не дослушал и покачал головой. — Прости, Табирий. Я уважаю тебя. Но я не буду принимать кровь от него. Извини, но… тот, кто хочет встать на путь жреца, должен пройти посвящение кровью бога. Это правильно, ведь тот, кто встает на путь воина, проходит посвящение клинком и боем. Но я именно воин. Не жрец. И я не собираюсь… — он махнул рукой, потому что слова иссякли.

— Твой отец выразил свою волю.

— И я исполняю её. Он велел взять людей и привести их. Я взял и привёл. Он велел сражаться. И я готов сражаться. Уже сражался. И дальше буду. Во славу ли Айлура, тебя ли… не важно. Но кровь… я не хочу стать одним из безумцев, которых садят на цепь этой крови.

— Айлур дарует с ней силу! — воскликнул Табирий.

— Мне хватит и собственной, — усмехнулся Валисий и поднялся, двигаясь очень медленно. — Прости, если мой отказ тебя обидел…

— А ты, Эвилий Отверженный? Изгнанный из родного дома?

— Пожалуй, и я откажусь. Я… скажу честно. Мне глубоко плевать, кто там занимает трон. Он всё одно не для моей тощей задницы. Я лишь искал своё место. И думал, что нашёл его, что… когда-нибудь, как мой предок, силой и храбростью сумею получить свою землю или… ай, не важно.

Он махнул рукой и встал на ноги.

— Но я рискнул. Я пришёл! Я привёл людей! Я встал на пути мертвецов, когда тот, кого вы послали, — Эвилий ткнул пальцем в жреца, но тот не шелохнулся. — Ошибся! Он обещал победу. А что в итоге? Мертвецы и позорная смерть?

— Он заплатил за свою ошибку.

— Он — да. А мне, похоже, только предстоит. И нет, я не стану пить кровь Айлура, уважаемый. И смотреть в его глаз тоже. Если… если вам нужно оружие и сила, то я готов. Если же вы ищете рабов, то… — Эвилий отступил, разведя руками. — Это без меня. А что до ваших сказок о соглядатаях, то… коль ты, Табирий, считаешь меня таковым, скажи в лицо. И я отвечу.

Он положил руку на рукоять клинка.

— Сталью и кровью, как оно водится за оскорбление… перед лицом всех богов и честных людей! Пусть соберут они круг, как это водится издревле. Пусть смотрят и видят!

— И я, — Валисий отступил. — Сладкий мёд у тебя на столе, Табирий-хан. Да только на губах от него остаётся горечь…

— Что ж, и мне горько, что так всё вышло, — Табирий вздохнул и развёл руками. — Я желал поделиться радостью и силой, но… чего уж тут… может, сказал неверно, не сумел объяснить, не нашёл правильных слов. Я не верю, что ты, Валисий, или ты, Эвилий, и вправду соглядатаи… да и нужны ли они тут? Мы и без того приговорены, как ты сказал. Отступник не пощадит никого, особенно тех, кто знает его тёмную тайну. Тайну, которая обрушит его власть, всем явив мерзостную суть его. Но пусть… Мы все равны… мы все дети Айлура…

— И Танари.

— Которую мы почитаем, как сын почитает ласковую мать, — согласился Табирий, проводя по лицу ладонями. — Однако же не дело женщины — кровь… нет, друг мой.

Это уже было сказано жрецу.

— Не стоит принуждать. Не будет в принуждении ничего хорошего. Придёт время, и они поймут, от чего отказались. И сами придут к тебе.

Табирий сложил руки на животе.

— И ко мне… и случится это тогда, когда они увидят истинную силу Айлура Кровавого, чей путь — война.

Воевать не хотелось.

Совершенно.

Из-за тумана, наверное. Или сырости. Или возраст виноват? В его годах уже не воюют, но лежат в теплом шатре, в окружении жен и детей, и может, если боги будут милосердны, внуков.

К Валисию боги милосердны не были.

— А пока… пускай. Прошу простить меня за слова, что причинили обиду. Но ты прав, Эвилий. Я уважаю вас. И говорю с вами, как с людьми, которые заслуживают правды… не держи зла.

— Не буду, — но руку с клинка Эвилий не убрал.

— А раз так… кровь Айлура вы не примете, — жрец опустил руки, и химеры сделали шаг назад, снова притворяясь статуями. — И заглянуть в его глаза не желаете… но, надеюсь, не откажетесь почтить своим присутствием службу в честь отца нашего?

Валисий бы отказался.

— Сочтем за честь, — сказал Эвилий. — Ярость его поит клинки воинов. И честью будет поделиться с ним своей…

— О нет, в этом нет нужды, — полные губы жреца растянулись. — Жертва уже определена…

— И что может быть лучше крови воина? — Эвилий чуть нахмурился.

— Конь, — сказал Табирий. — Тот чудесный конь, которого вы добыли. Я не помню другого, который был бы столь хорош. И, признаться, думал оставить его себе. Но Тах-Акой верно сказал, чтобы что-то получить, нужно что-то отдать. Что-то действительно ценное… а у меня нет ничего, что было бы дороже.

Твою же ж…

— Конь… да, конь хорош. И когда? — поинтересовался Эвилий. И голос его звучал ровно. — Не хотелось бы пропустить.

— В полдень, — жрец коснулся пальцами щёк. — Когда солнце встанет над горами, прольется кровь черного зверя. И Айлур, приняв подношение, ниспошлет великую силу. И ярость его будет такова, что горы содрогнутся. А стены крепости рухнут, объятые кровавым пламенем…